Поток эмоций накрывает меня с головой. Я вслушиваюсь, пытаясь понять, что говорят мне сердце и разум.
Я чувствую одновременно облегчение и опустошенность. Я напугана. Я сердита. И я не знаю, чем все это закончится.
Слезы градом катятся по моим щекам, а я не могу даже поднять руку, чтобы вытереть их о пижаму.
Голова болит от сдерживаемых рыданий. Я зарываюсь лицом в подушку, и она тут же становится мокрой от слез.
Дверь в палату открывается, но я так и не поднимаю головы. Мне и без того ясно, кто это.
Вздохнув, она усаживается рядом со мной на постель. Габби.
Лишь тут я позволяю эмоциям прорваться наружу. Я плачу и чувствую, как они покидают меня. Страх, злость и замешательство. Боль и облегчение.
Меня сбили машиной. Кто-то врезался в меня со всего размаха. Переломал мне кости, порвал артерии и убил ребенка, которого я даже не успела полюбить.
Габби – единственный человек в мире, от которого я не прячу свою боль.
Она крепко обнимает меня, пока я рыдаю в подушку.
– Плачь, – говорит она. – Пусть все уйдет со слезами.
Мне так трудно дышать, что кружится голова.
Потом я поворачиваюсь и смотрю на Габби. Она тоже плачет.
И от этого мне становится легче. Как будто своим присутствием, своими слезами она забирает у меня часть боли.
– Дыши, – говорит Габби и делает пару медленных вдохов.
Я не сразу понимаю, о чем она. Лишь спустя мгновение до меня доходит, что я совсем не дышу. Воздух будто застрял у меня в груди. И вот я даю ему прорваться.
Я как будто выплевываю его из себя и судорожно набираю новую порцию. И вдруг ощущаю, что я жива.
Жива, несмотря ни на что.
– Я была беременна, – говорю я сквозь рыдания. – Десять недель.
Слова эти рвут меня изнутри, заставляя страдать еще больше.
Мне не надо говорить Габби, что я ничего не знала про ребенка. Не надо объяснять, что я не была к этому готова. Никакие слова тут не нужны.
Габби знает это не хуже меня. Ей и без слов все понятно.
Она крепко обнимает меня и слушает, как я плачу. А еще она регулярно напоминает о том, чтобы я дышала.
И я дышу. Ведь я живая. Да, напуганная. Да, покалеченная. Но живая.
Мы с Итаном кружим по кварталу в поисках парковки. Казалось бы, во вторник утром люди должны сидеть на работе. Но нет, вся улица забита машинами.
– Кстати, когда ты выходишь на работу? – спрашиваю я. Итан уже дважды отпрашивался под предлогом болезни.
– Завтра, – говорит он. – У меня осталось несколько дней от отпуска, так что это не проблема.
Ужасно не хочется, чтобы он выходил завтра на работу, но что тут поделаешь? Просто жаль разрушать тот уютный кокон, в котором мы спрятались от всего мира.
– А вдруг я объемся булочками и растолстею до безобразия? Что тогда?
– Ты о чем? – Видно, что Итан слушает меня вполуха, пытаясь отыскать хоть одно свободное место.
– Тогда все? Прощай наши отношения?
– Можешь не стараться, – смеется он. – Наши отношения – это навечно.
Я бросаю взгляд в окно.
– Я еще найду твое слабое местечко, мистер Хановер. Найду, чего бы мне это ни стоило.
Итан тормозит на красный свет.
– Я уже потерял тебя однажды и знаю, что это такое.
Загорается зеленый, и мы едем дальше.
– Тебе придется подыскать что-то по-настоящему серьезное, чтобы я согласился добровольно расстаться с тобой.
Я улыбаюсь в ответ. В эти дни я только и делаю, что улыбаюсь.
Наконец нам удается найти свободный пятачок.
– Вот почему люди бегут из этого города, – говорю я, пока Итан втискивается в пространство между двух машин.
Мотор глохнет, и мы выбираемся наружу.
– И не говори. Я ненавижу этот город всякий раз, когда кружу, как стервятник, в поисках парковки.
– Ну да. В Нью-Йорке, по крайней мере, есть метро. В Остине можно припарковаться где угодно. Зато Лос-Анджелес не может похвастаться ни тем, ни другим.
– Везде свои заморочки. Так что не подыскивай повод, чтобы снова отсюда сбежать.
– Да я и не думала. – Я заливаюсь краской, как будто меня уличили в чем-то нехорошем.
Мы заходим в кафе и занимаем очередь. Прямо передо мной витрина с выпечкой. На верхней полке я вижу булочки с корицей. Огромные, вполовину моей головы.
– Ого! – вырывается у меня.
– Да уж, – улыбается Итан. – Мне не терпелось привести тебя сюда с тех самых пор, как я наткнулся на это местечко.
– И как давно это было? – смеюсь я.
– Давненько. Только не надо шутить насчет того, что я был помешан на тебе все эти годы… тем более что я сам готов признать это. – Он делает шаг к кассе. – Булочку с корицей, пожалуйста.
– Подожди-ка, а тебе?
– Только взгляни на эту громадину, – говорит Итан. – Нам вполне хватит одной на двоих.
Поймав мой красноречивый взгляд, он смеется.
– Простите, – говорит он кассирше, – мы возьмем две булочки.
Я достаю кошелек, но Итан решительно пресекает мои попытки заплатить.
Мы берем воду и усаживаемся за столик. Осталось дождаться, пока нам подогреют булочки.
– Скажи, ты бы попытался переспать с Кэтрин, не останься я с тобой в эту субботу?
Раньше я предпочла бы не задавать этот вопрос, но в последнее время я стараюсь чаще озвучивать то, что меня беспокоит.
Вопрос, похоже, застал Итана врасплох.
– О чем ты?
– Ты флиртовал с ней весь вечер. Признаюсь, меня это задело. Я просто хочу… мне важно знать, что мы – это мы двое… и никого третьего между нами быть не может.
– Поверь, для меня ты – единственная женщина в мире. Мне нужна ты и только ты.
– Но если бы я тогда не осталась…
Итан опускает стакан с водой и смотрит мне прямо в глаза.
– Послушай, я пришел в тот бар в надежде застать тебя одну. Я хотел поговорить с тобой, понять, что ты чувствуешь. Я перемерил кучу рубашек, прежде чем нашел подходящую. Я купил жевательную резинку… так, освежить дыхание. И с Кэтрин я танцевал только потому, что боялся заговорить с тобой. Понятия не имею, что бы я стал делать, если бы ты дала мне от ворот поворот. Но что бы я ни сделал, это лишь потому, что увидел бы твою незаинтересованность. Если ты заинтересована, то и я тоже. И только в тебе.
– Я заинтересована. Очень даже заинтересована.
Итан улыбается.
Нам приносят булочки. Запах сахара и специй наводит меня на мечтательный лад. Такое чувство, будто я наконец-то дома.
– Знаешь, – говорю я Итану, – все это время я металась по стране, даже не понимая, что мой дом там, где булочки с корицей.
Он смеется.
Я беру нож и вилку и отрезаю кусочек. Затем подношу его ко рту.
– Надеюсь, она не обманет мои ожидания.
Булочка не просто хороша. Она восхитительна. На моем лице расплывается довольная улыбка. Я кладу вилку и смакую этот первый кусок.
Итан смеется.
– Тебя не удивит, если я съем всю булочку?
– Не особенно, – улыбается он.
Сам он размеренно жует кусок за куском, будто это обычный гамбургер. Итана, в отличие от меня, не назовешь сладкоежкой.
– А если я потом примусь и за твою?
Слова вылетают у меня изо рта вместе с крошками.
Итан небрежно смахивает их со щеки.
Я чувствую, как краска заливает мое лицо.
– Прости, – вздыхаю я. – Вышло по-свински, что и говорить.
– Да уж, не слишком изящно, – посмеивается он.
– А что, если я и дальше буду плеваться в тебя булочками? Разве это не станет концом наших отношений?
Итан качает головой.
– Перестань уже мучить себя. Ты и я. Мы вместе. Хватит искать трещинку в наших отношениях. – Он кладет на тарелку вилку и нож. – Что, если там вовсе нет трещин? Ты как, готова к такому повороту?
– Да, – говорю я, – готова.
Готова ли? Пожалуй, да.
Если верить фильмам, время посещений в больнице строго ограничено. «Простите, сэр, но вам пора уходить». Не знаю, как насчет всей больницы, но на моем этаже никто не обращает на это внимания. Родители и Сара просидели у меня до девяти. Моя медсестра, Дина, то и дело заглядывала в палату, но и словом не обмолвилась о том, что им пора уходить.
Габби вернулась пару часов назад. Она наотрез отказалась уходить домой, заявив, что переночует на стареньком диване у меня в палате. Марка она заранее предупредила, что проведет эту ночь в больнице. Он прислал мне с Габби букет цветов и открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления.
Так мы лежали какое-то время, и Габби все болтала и болтала, пока не уснула.
Уже с полчаса как она похрапывает у себя на диване. Я бы тоже рада заснуть, но внутреннее возбуждение никак не уляжется. Четыре дня я провела без движения. Мне ужасно хочется пошевелиться. Хочется подвигать ногами.
Но я не могу. Все, на что я способна – вытянуть руку и включить настольную лампу. Я открываю журнал, который принесла мне Сара, и начинаю пролистывать его. Со страниц на меня смотрят женщины в нелепых одеждах, сфотографированные в каких-то экзотических местах. Один снимок, судя по всему, был сделан где-то в Сибири. На женщине купальник в горошек. Похоже, такой узор снова в моде. По крайней мере, в Европе.
Я откладываю журнал и включаю телевизор. Тихо, чтобы не разбудить Габби. И снова попадаю на «Закон и порядок». Такое чувство, будто его крутят сутки напролет.
Я уже подумываю, не переключиться ли мне на какой-то другой канал, когда в палату заходит медбрат.
Он высок и хорошо сложен. Темные волосы, такие же темные глаза. Парень чисто выбрит. Под халатом белая футболка.
Только тут до меня доходит, что Дина не работает круглосуточно. Должно быть, это ее ночной сменщик.
– Я и не знал, что ты не одна, – кивает он в сторону Габби.
На руке у него татуировка. Какая-то надпись, но со своего места я не могу разглядеть ее.
– Она не проснется, – шепчу я в ответ.
– Я быстро, – говорит он и подходит к моим аппаратам.
За эти дни эти штуковины стали частью меня.
Парень берет мою карточку и начинает проверять показания, совсем как это делала Дина.