казал серьезно, без шуток. И потом, мне совершенно не нужно ни твое мнение, ни твоя поддержка. Зачем тогда тебе напрягаться и читать?
– Почему тебе ничего от меня не надо? Что ты тогда вообще тут делаешь? – Олеся чувствовала, как против воли начинает злиться. Американские горки, с которых никогда не дают сойти на твердую почву. Максим взял ее за подбородок и чмокнул в губы.
– Я люблю, как ты стонешь во время секса. Это мне нравится, – пожал плечами он, закидывая рюкзак за плечо. – Это мне от тебя нужно, больше ничего.
– Я научилась этому на первом курсе. – Олеся проводила взглядом его исчезающую фигуру.
– Что ж, хоть какая-то польза от твоего обучения, – донеслось до нее уже с лестницы. Олеся бросила взгляд на часы. Спектакль начинался в восемь, ехать туда, в эту студию, было не больше получаса. Пока будет идти спектакль, Олеся, в сером пальто с каракулевым воротничком, в вязаном платке, в галошах и варежках, будет почти счастлива, потому что не будет помнить ни о чем. Она будет этой старушкой, повадки которой в свое время подсмотрела частично у бабы Ниндзи, она будет ворчать, будет поливать фальшивый огород из вполне настоящей лейки. Но потом спектакль кончится, а Померанцев не вернется сегодня домой. Только не после такого.
Этого не нужно было и проверять. Она отыграла спектакль – зрителей было всего ничего, человек двадцать, но для Олеси это не играло никакой роли. Спектакль был хороший, и она в нем была не так уж и плоха. Ей нравилась роль, она много готовилась, снимала саму себя на видеокамеру, смотрела, что можно сделать с пластикой, чтобы выглядеть не только старой, но и смешной. Иногда ковыляла, как самая настоящая жертва тяжелого многолетнего артрита, иногда вдруг подпрыгивала или подкрадывалась к другим актерам как молодая, вызывая у аудитории смех. Это было хорошо – слышать этот смех. Это примиряло Олесю с остальной действительностью.
– Ты была сегодня прям на высоте! – отметил другой актер, молоденький студент ГИТИСа. Молоденький-то молоденький, первый курс, а уже главная роль в этом спектакле. Олеся чувствовала себя с ними чудовищно старой.
– Спасибо, я просто… – Олеся не знала, что она «просто», так что «просто» кивнула и ушла в гримерку – смывать старость со своего двадцатичетырехлетнего лица. Домой она бы не пошла в любом случае. Позвонила бы Анне, напросилась бы в гости, осталась бы у нее ночевать… Но Анна не отвечала, видимо, была у клиента. Она много стригла по квартирам, изыскивая любые ресурсы и средства, чтобы рассчитаться со своими долгами.
Олеся попрощалась с другими актерами и вышла на ночную улицу. Можно было пойти к Нонне, но она живет всего через стенку от Олеси, их квартиры граничат балконами. И сидя у нее, Олеся будет слишком хорошо чувствовать, что Померанцева нет дома. Что он у Леры. Даже если он не у нее, Олеся все равно будет так думать. Нет, нельзя ехать к Нонне. Женька – ее трогать вообще грех. Валить все эти эмоции на беременную женщину – нет уж.
Олеся перебирала в телефонной книжке номера. Их было много. Каждая актриса хранит любые контакты на всякий случай. Продюсеры, которые так и не перезвонили. Администраторы проектов, куда Олесю не взяли. Редактор с «Первого канала» – просто чтобы в телефоне был контакт такого уровня. Режиссер, который когда-то хотел снимать фильм про провинциальный театр и намекал, что Олеся может его устроить. Какие-то любители игры в мафию. Куча народу, никого, к кому можно было бы завалиться на всю ночь. Не к Каблукову же ехать?
Олеся прошлась немного по улице, потом села на метро и доехала до Арбата – черт его знает, почему и зачем. Потому что знала, что там недалеко жила Лера? Возможно, Нонна в чем-то и права, когда говорит, что Олеся сама себя мучает и что в ней есть определенно что-то мазохистское. Рожкова прошлась по гудящему, полному ночной жизни Старому Арбату, а затем завернула в один то ли клуб, то ли бар – во всяком случае, хоть там и звучала живая музыка, какой-то жуткий громыхающий Hardcore, но пускали туда без билета и без приглашения.
– Что будете пить? – Бармен подскочил к Олесе буквально сразу, распознав в ней готового клиента – одного из тех, кто будет пить и будет пить много. Она вздохнула, улыбнулась, отвела за ухо выпавшую прядь тяжелых черных как смоль волос и кивнула.
– Буду. Буду пить, – и заказала «Секс на пляже», который был приторно сладким, но при этом с сильной кислинкой и, конечно же, с немного большим количеством водки, чем положено по рецепту. Клиента нужно разогреть. Олеся отпила немного «секса» и улыбнулась бармену.
– Что, как дела? – спросил он, видя, что Олеся скучает и не против переброситься парой слов. Может быть, даже ласковых.
– Дела отлично! – прокричала она поверх хардкора. – Только что прилетела.
– Откуда прилетели? – спросил бармен, которому, уж конечно, на самом деле было плевать, кто и откуда прилетел. На Арбат только и стекались люди, которые либо прилетели откуда-то, либо собирались улетать. Олеся отхлебнула еще один приличный «сексуальный» глоток, и настроение стало игривым.
– Да откуда я только не прилетела. Господи. – Она вытаращила глаза и сделала выражение лица удивленным (как с таблицы эмоций, детское изумление номер два).
– Что такое? – заинтересовался бармен.
– Я вообще-то не могу вспомнить, откуда прилетела. Я вчера совсем не выспалась, шел какой-то ужасный дождь, все промерзли как собаки. Потом еще и болтанка эта. – Олеся говорила и одновременно достала из сумки косметичку, принялась ковыряться там и что-то искать. На самом деле ничего ей там, в косметичке, не было нужно, но это тоже была часть игры. Говорить и делать что-то одновременно – это всегда притягивает внимание. Театральные актеры в спектаклях, пожалуй, даже чересчур пользуются этим. Актеры не могут и не должны просто говорить. Они должны при этом наливать чай, убирать чашки, расставлять чашки, переставлять чашки с места на место или… искать что-нибудь в сумке. Это придает достоверности действию. Даже Гамлет, принц Датский, не просто так произносит свой монолог. Он балуется с черепом, приковывая к себе взгляды.
– Много летаете? – заинтересовался бармен. Олеся извлекла помаду и принялась неторопливо красить губы. Понятное дело, говорить и красить губы одновременно невозможно. Пауза – это тоже клево. Олеся краем глаза заметила, что парочка ребят за барной стойкой краем глаза поглядывают в ее сторону.
– Работа такая, – пробормотала она наконец и чуть облизнула губы.
– Вы что, стюардесса? – спросили ребята сбоку, и в их глазах было море интереса.
– Ну да, – с максимально глупым видом пробормотала Олеся. – А я разве не сказала?
– Не-ет! – кивнул бармен. – Еще «секса»?
– Позвольте вас угостить, м-м-м…
– Жанна. – Олеся потянулась, а потом чуть подпрыгнула на сиденье. – Стокгольм. Мы прилетели из Стокгольма. И я должны бы помнить, потому что мы по пятницам почти всегда именно этот рейс делаем, но иногда нас распределяют по-другому, и в прошлую неделю я все время была на южном направлении.
– Серьезно?! – восхитился один из парней. Тот, который менее симпатичный. Более симпатичный просто смотрел оценивающе, прикидывал. – «Стюардесса по имени Жанна»?
– Ох ты, блин, – скривила губки Олеся. – Вы хотя бы представляете себе, сколько раз я слышала эту шутку.
– Ну, простите его, – вмешался второй, симпатичный. – Он у нас дурачок местный.
– Даже не знаю. Я просто хотела немного расслабиться. Честно говоря, я не слишком настроена на какие-то там… – Олеся замолчала и просто сделала глоток.
– Эти раздолбаи что, к вам пристают? – откуда-то из зала к их компании подошел высокий незнакомец в кожаной жилетке. Длинные волосы незнакомца были столь хорошо расчесаны и так блестели, что Олеся с трудом подавила желание спросить, каким шампунем он пользуется.
– Я еще не поняла, но такое возможно.
– Опасно ходить по Москве одной в такое время. Особенно такой красивой девушке, – пробормотал незнакомец. – Особенно стюардессе.
– Скажите, а в скольких странах вы бывали? – снова влез несимпатичный, но активный парень. Олеся радостно и с энтузиазмом разыгрывала из себя усталую, измотанную жизнью в небе стюардессу. Эта игра была – одна из ее любимых.
Правила игры простые, и они в нее часто играли еще в институте – ты должен всех уверить в том, что ты не ты, а стюардесса, или повар, или кинолог (это было особенно интересно, памятуя о том, что Олеся понятия не имеет ни о чем, связанном с собакам). Вторая часть игры – безопасно соскочить. Уйти, чтобы тебя не только не вычислили, но и проводили со всеми почестями, полагающимися стюардессе, идущей в рейс.
– Неужели ты не можешь остаться еще на чуть-чуть? – спрашивал через час Олесю тот, что был самым симпатичным. Идея переспать со стюардессой манила его, и он никак не хотел верить, что такое счастье пролетит мимо него, как «Боинг-747».
– Димочка, мне нужно еще поспать совсем чуть-чуть, а то я завтра усну прямо на регистрации пассажиров! – «пела» Олеся. – Ты сам разве хотел бы такую стюардессу?
– Я очень, очень хочу именно эту конкретную стюардессу, – прошептал ей Димочка, считая, что шепотом это будет более убедительно.
– Ох, даже не знаю. Дай я позвоню своему начальнику. – Олеся достала телефон и принялась набирать номер. В принципе было неважно, какой номер набирать. Главное было потом сказать, что начальник требует ее в гостиницу прямо сейчас. А гостиница тут за углом, так что провожать ее не надо. Уйти и исчезнуть не расшифрованной.
Но позвонила Олеся не кому-нибудь, а Артему Шебякину. Тому самому режиссеру, с которым она давно была знакома и который когда-то намекал ей на чуть ли не главную роль в фильме про провинциальный театр.
– Олеська! – Артем отреагировал на звонок бурно и радостно, даже радостнее, чем Олеся рассчитывала. – Ты откуда?
– Я тут… в каком-то баре… – Олеся помнила о роли, поэтому она растерянно огляделась по сторонам, словно пытаясь снова вспомнить, в каком она вообще городе. – Тут очень шумно.