Будаль продолжал возиться с программами, когда что-то огненное ударило в ставни и ворвалось внутрь огненным вихрем. Затем все это повторилось еще раз, но оба последних обитателя поселка этого уже не увидели…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
— Слушай, замполлитра, объясни мне такую вещь…
— Ну?
Мы уже изрядно попарились со всеми вытекающими последствиями, и глаза Птичкина были несколько осоловелыми. Подозреваю, я тоже был отнюдь не в лучшей форме. Потому и выбрался на свежий воздух покурить, а заодно — хоть немного протрезветь после всех лошадиных доз самогона.
Воздух к некоторому моему огорчению свежим отнюдь не являлся. Стояла глубокая ночь, однако вожделенной прохлады не было и следа. Теплынь, разве что, не жарило солнце, и небо усеяно звездами. Только в стороне далекого города стояло едва заметное отсюда зарево его огней, их слабых отблеск в атмосфере, несколько портящее патриархальный пейзаж, да часть неба была просто черной. Будто там что-то было, и это что-то загораживало свет звезд.
— Тут ведь коммунизм?
— С чего ты взял? — подозрительно уставился на меня Птичкин.
Дожили! Сколько лет строим, а в итоге в него не верят даже те, кому по должности положено доносить до нас идеи о грядущем светлом царстве освобожденного труда!
Подозреваю, что кто-то в далеком штабе немало похихикал, отправляя по замене Птичкина именно в мою роту. Раз уж командир — Зверев, то пусть замполит будет ему достойной парой. Не Птицын все-таки — Птичкин. Хотя, парень был неплохой. За те полгода, что он у нас, вел себя достойно, не шкурничал, труса не праздновал и не отлынивал от боевых.
— Как с чего? Ты видел наши дома? Одно слово: технология! — я многозначительно поднял вверх палец. — А чему учит нас марксизм вкупе с ленинизмом? Что высокие достижения могут быть связаны лишь с соответствующей, — слово пришлось выговаривать едва ли не по слогам, — формацией. Логично?
— Подожди, — Птичкин лихорадочно пытался найти изъян в моей логике.
— Чего ждать?
— Хорошо, — после некоторой паузы осторожно произнес замполит. — Почему же нам тогда не сказали?
— Нам, по-моему, вообще еще ничего не сказали. Даже задачи толком не поставили, — напомнил я. — Просто перевели сюда без объяснений, а зачем не сообщили.
Выдавать какие-нибудь предположения я не стал.
Замполит долго размышлял, а затем признался:
— Не знаю. В политотделе ни словом не обмолвились, какая тут формация. Хотя, может, и они пока ничего понять не могут. Но все может быть. Если подумать, капиталистическая страна не согласилась бы на наше пребывание на своей территории. Но почему у них деревень нет?
— Как? А смычка между городом и деревней? Или забыл? Всем жить в деревнях нет смысла, вот и переселились в города. У них уже давно свиней выращивают прямо в подвалах, картошку растят на крышах, а пшеницу сеют вдоль каждой улицы.
— Да ну? — Птичкин не уловил иронии, и спрашивает с самым серьезным видом.
— Ты думал!
Но все же какая-то мысль явно не дает замполиту покоя, и он недоверчиво смотрит на меня и уточняет:
— Откуда знаешь?
— Летчики рассказывали, — с невинным видом сообщаю я.
— Ну, тогда… — и Птичкин умолкает.
Я прикуриваю новую сигарету от окурка.
В лагере довольно тихо. Третий батальон охраняет Врата, роты остальных сейчас там же поджидают очередные караваны, мы же до конца не устроились, не навезли всего и на все случаи жизни, и тут в основном артиллерия, да подразделения обеспечения. Вроде бы, где-то по эту сторону Врат находится ДШБ, однако где его носит, и какие задачи он выполняет мне неведомо. По слухам — он находится в противоположной от города стороне, а зачем — то знает лишь высокое начальство. Как бы нас не погнали с утра назад с колонной. Ничего в том страшного нет, вроде, не стреляют, а прокатиться несложно, но очень уж хочется посмотреть здешний город. Иной мир, все-таки, а ничего кроме пустынных пейзажей да далеких развалин в стороне от караванного пути я до сих пор не видел.
Та же мысль очевидно посещает замполита, и он произносит:
— Посмотреть бы! Надо же — пшеница прямо на улицах! — Птичкин поматывает головой из стороны в сторону.
Я уже предвкушаю удовольствие, с которым буду рассказывать остальным о розыгрыше замполита, но тут вижу, что в темноте к нам кто-то движется, и невольно настораживаюсь.
— Сидите? — подошедший оказывается батальонным комсомольцем Киряковым, которого мы обычно зовем просто Ковбоем.
Как иначе назвать человека, который носится с найденным винчестером, настоящим, как в фильмах «про индейцев», со скобой, и даже пару раз таскал его на боевые? Правда, лишь тогда, когда мы находились на броне, и не надо было навьючивать на себя дополнительную тяжесть.
— Так все не стоять. Что слышно, Ковбой?
— Обратно караван поведет пятая рота.
— Точно? — я мгновенно добрею к прапорщику.
— Точней не бывает. Вы остаетесь в лагере в качестве резерва, ну, и так, поработаете, если понадобится.
Резерв тоже неплохо. Без дела в армии не оставят, а так хоть с лагерем поближе познакомлюсь.
— Выпить хочешь? — раньше вестника с хорошими вестями награждали, и я охотно готов поддержать традицию.
— Спрашиваешь! — с некоторой обидой произносит Ковбой.
По-моему, он где-то уже принял, и теперь ищет добавки. Но для хорошего человека самогона не жалко.
— А вдруг случится чудо? — смеюсь я, поднимаясь, и уже на кратком отрезке к двери спрашиваю. — Слушай, Ковбой, кого мы боимся? Вроде, развитая страна…
— Капуста растет на крышах, — невпопад вставляет Птичкин.
Ковбой смотрит на замполита с недоумением, а затем понимающе кивает, мол, допился человек.
Я подмигиваю, и комсорг еще толком не понимая, в чем дело, согласно кивает:
— А морковки там сколько!
— На крышах? — поражается замполит. За время нашего сидения его развезло еще больше, и теперь он точно пьян. Уже не говорю о доверчивости.
— Не в подвалах же! — в тон ему восклицает Ковбой.
— Ну, да. В подвалах у них свиньи, — соглашается Птичкин.
Он первым проходит в модуль, и я повторно спрашиваю:
— Так чего?
— Черт его знает! — отмахивается комсорг. Выражается он, разумеется, крепче, но мы же не кисейные барышни! — Говорят, здесь порою попадаются банды.
— Откуда? По технологиям — развитая страна.
Мысль о шляющихся бандах кажется диковатой. Это все равно, что наткнуться на разбойников в глубине России.
— Да ну! — машет рукой Ковбой. Я стою между ним и проходом, и потому он вынужден ответить подробнее. — Говорят, летунов как-то обстреляли. Те толком не поняли, кто, но, возможно, духи из-за Врат. Не одни же мы открыли их свойства!
Это объясняет все. Духи — народ серьезный, и изловить их чрезвычайно трудно. Если уж проникли, то держись! Хорошо, что отныне Врата перекрыты и подмоги им ждать неоткуда.
Но мы уже в комнате, и кто-то, кажется, наш батальонный фельдшер Портных, сразу сует в мою руку стакан, наполненный наполовину.
Почему химики гонят такую гадость?
Утро в полном соответствии с песней встречает прохладой. Меня слегка трясет от выходящего хмеля, и приходится прилагать усилия, чтобы это было незаметным. Офицер должен быть бодр — аксиома, вбиваемая в голову еще в училище. Вот я и стараюсь, и, даже, кажется, не без успеха.
Еще с самым рассветом, опорожнив свои цистерны в подготовленные для подобной цели емкости, уходят наливники. Как обещал Ковбой — в сопровождении пятой роты. Я же занимаюсь знакомством с расположением караулов, распределением людей на всевозможные работы и прочими аналогичными делами. Не успеваю сам осмотреть все окрестности, как под конвоем четвертой роты прибывает огромный конвой с боеприпасами, и начинается обычный в подобных случаях бардак.
Летуны с окраины лагеря снимаются всей эскадрильей и улетают в сторону Врат. Но это уже не наши заботы. У них свое командование, так пусть у них голова болит.
Полдня проходят в различных хлопотах и заботах. После обеда все начинается по второму кругу. А еще и начальство… Всех замов и помов слишком много на остатки полка, но ведь каждому хочется сказать свое веское слово! Но все было цветочками, пока не наехали политруки. Замполит, парторг, комсорг, пропагандон, — их было многовато, даже когда мы все собирались вместе, и им было где развернуться, а уж на мою роту…
Упущение с их точки зрения было налицо: рота уже на месте, а ленинский уголок до сих пор не оборудован. Ну, как тут не закипеть возмущенному разуму праведных коммунистов! И они закипели так, что лишь малости не хватало для выбивающегося из мозгов пара.
Никогда не мог понять нашего славного определения: «отличник боевой и политической подготовки». Что в армии важнее: чтобы военный был умелым солдатом, или чтобы он разбирался в бесконечных поворотных партсъездах и пленумах? И зачем вообще забивать голову подобной ерундой? Но лишь дядя Саша решается в открытую выступать против обилия замполитов, за что и ходит до сих пор в капитанах. Мне же остается объяснять, кивать, обещать исправиться, а в заключение послать Птичкина срочно исправить упущенное.
На уровне рот и батальонов политруки вполне вменяемые люди. Птичкин высказывает мне все, что думает об ленинских уголках, хотя, это чуть не единственная его глобальная забота, после чего послушно уходит возводить цитадель нашей несгибаемой идейности и непоколебимой веры в вечно живого вождя и дело его партии. Да и то — как же без боевого листка и прочей фигни?
Я со своей стороны настоятельно советую Птичкину найти художника и нарисовать большой портрет Ленина в пионерском возрасте, его же — пылающего комсомольца, а затем и умудренного жизнью коммуниста. Этакий триптих, чтобы бойцы смотрели и росли над собой на страх всем агентам мирового империализма. В ответ Птичкин посылает меня так далеко, что даже летчики не помогут добраться. Он до сих пор обижен на меня за давешний розыгрыш, хотя кто его просил верить откровенной ерунде? Надо же хоть немного соображать, а не принимать на веру все, что говорят другие.