— Когда я собрался с семьей в Израиль, ни о какой театральной работе вопрос вообще не стоял. Были какие-то туманные планы, не более того.
— Значит, если бы «Гешера» не существовало, это не повлияло бы на твое решение об отъезде?
— Абсолютно. Я не знал, чем буду заниматься в Израиле. Я уезжал потому, что дальше там жить было нельзя. Последующие события показали, что я был прав: рижский ТЮЗ прекратил свое существование. Театр прикрыли, хотя мне кажется, что это был один из лучших ТЮЗов страны. Приблизительно за полгода до отъезда мне передали просьбу Евгения Арье связаться с ним: он случайно узнал через общих знакомых, что я собираюсь в Израиль. Я позвонил. Так впервые и узнал о «Гешере».
Скажу честно, сначала меня одолевали сомнения: больно уж фантастической казалась сама эта идея. С Арье я был знаком, постольку он ставил в нашем театре «Дорогую Елену Сергеевну» Людмилы Разумовской. Собственно, это обстоятельство и подвигло меня на контакт: я знал, что это стоящий режиссер. Есть смысл попробовать…
— Значит, ты, как говорят критики, «стоял у истоков»?
— Я был первым после Славы Мальцева, директора театра, кто приехал сюда. Через несколько дней приехал Арье. Получается, я был первым актером театра «Гешер», ступившим на землю Израиля. Все тогда еще было очень проблематичным. Пригласить-то пригласили, но начало было совсем не простым: война в Заливе; неизвестно, что будет дальше, нужен ли я еще здесь…
— Как началась работа? Первым был спектакль «Розенкранц и Гильденаерн мертвы»…
— Нет, сначала была концертная программа, как говорится, «сборная солянка». В ней принимали участие Козаков, Лямпе, Каневский, Хмельницкая… Это была презентация будущего театра. Я в ней, к сожалению, участия не принимал.
Потом, да, был спектакль «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», где я играл короля. Это серьезная работа. И хотя сегодня у нас есть и другие неслабые вещи, я считаю, что это наш лучший спектакль. Творческая планка была установлена именно тогда, планка, ниже которой мы не имеем права опускаться.
— Так получилось, что первым в «Гешере» я увидел булгаковского «Мольера». Спектакль, на мой взгляд, удался вполне, крепкая, высокопрофессиональная работа. Не могу сказать, что он явился для меня каким-то откровением — этого не было. Но что меня действительно потрясло, так это твое исполнение роли Мольера. На мой взгляд, ты сделал главное: я даже не увидел, а буквально почувствовал творческую мощь этого гиганта.
— О моей работе, наверно, можете говорить ты, Арье, мои коллеги-актеры, театральные критики. Мне же очень трудно об этом рассуждать… Скажу как на духу: я не дотянул — это мое убеждение. Там много провалов — моих, вероятно. Я не могу сказать, что Арье мало репетировал со мной — он много работал. Возможно, тогда мы только «притирались» друг к другу, ведь это была наша первая большая совместная работа. Мы очень разные люди… Мне, в самом деле, трудно говорить о своей работе. Я всегда удивляюсь актерам, которые вдруг начинают рассуждать о режиссуре, о театральной критике и прочих аспектах театра. Это другие профессии, и я в них не силен.
Говорить о себе мне особенно трудно, еще и потому что в театре я не один. В «Гешере» работают актеры экстра-класса: не гении, как писали в одной здешней статье, но очень талантливые люди. Мой опыт работы в восемнадцати театрах, мои встречи с массой актеров разного уровня дают мне основание утверждать, что я еще не видел — столько одаренных людей, преданных театру, отдающих ему все силы.
…Замечательный человек — Гриша Лямпе. Мне странно говорить — Гриша, я никогда не позволил бы себе называть его так в Москве, только Григорий Моисеевич — он намного старше меня. А здесь я зову его Гришей, у нас с ним очень теплые отношения. Вот с кого нужно брать пример — с Лямпе — великолепного актера и замечательного человека.
— Так уж все прекрасно?
— Нет, не все. Сегодня я вижу, что в театре очень много проблем, и мы сами должны их решить. А где их нет? Не сомневаюсь, что их полно и в «Габиме»… Но главные проблемы — творческие, и они успешно решаются. А уж тут Арье — незаменимый человек. Ведь по образованию Евгений еще и психолог, он прекрасно умеет работать с людьми. Важно и то, что у него есть хорошая школа: ученики Товстоногова занимают сегодня не последнее место в театральном искусстве.
— Похоже, что сенсацией нынешнего театрального сезона станет спектакль по роману Достоевского «Идиот». Об этом сейчас много говорят снаружи, — было бы просто глупо не поинтересоваться взглядом «изнутри»: все ли получилось, как было задумано? Доволен ли ты своей работой над ролью Фердыщенко?
— У меня по этому поводу большая печаль. Была написана роль с хорошим текстом. Отличные сцены… Но мы их даже не репетировали, они оказались лишними. Ну, не нужны — и все тут! Я понимаю, что это необходимо для пользы дела, но мне все равно жаль…
Конечно, это все «мелочи жизни». А вообще-то я бесконечно рад, что так сложилась моя судьба.
Леонид Каневский: «когда нет ни деревца, ни столбика — таки плохо»
Актер Леонид Каневский в рекомендациях не нуждается: популярный артист советского кино и телевидения, бессменный исполнитель десятков ролей в «театре Эфроса», работающий в широчайшем диапазоне от глубоких трагических построений до откровенных фарсовых манипуляций. Одним словом, «майор Томин»!
— Наш новый спектакль по пьесе израильского драматурга Йорама Канюка «Адам, собачий сын» посвящен Катастрофе европейского еврейства в годы Второй мировой войны. В Советском Союзе мы никогда всерьез этой темы не касались, об этом начали говорить лишь в последние годы. Поэтому когда мы читали пьесу, то сначала были потрясены самой ее тематикой. В деталях же стали разбираться позже, уже по ходу работы. Роль у меня небольшая, но очень эмоциональная, сильная, на «читке» постоянно перехватывало горло.
Что у нас получилось? Судя по реакции публики — все нормально. Постепенно в театр стала приходить молодежь — чем дальше, тем больше… Вот и на улицах меня уже стали останавливать…
— Даже если бы вы в Израиле не сыграли ни одной роли, репатрианты из России все равно не давали бы вам прохода!
— Да в том-то все и дело, что это коренные израильтяне, никогда ничего не слышавшие о «майоре Томине»! Ко мне обращаются как к артисту театра «Гешер» — это наш новый израильский зритель. Речь не идет о прошлых заслугах, речь о нашей общей заслуге — создании нового театра.
— Как же вас угораздило влезть в подобную авантюру? На вашем месте я бы оценил шансы Арье и Мальцева даже не 50 на 50, а 10 против 90!
— В проекте все выглядело очень заманчиво, хотелось верить, что такое возможно…
Я посмотрел московские спектакли Жени Арье. Как режиссер и как художник он совпал с моими представлениями, с тем воздухом, которым я дышал во время работы с Эфросом, с эфросовским взглядом на жизнь, с его манерой, с его глубоким психологизмом. Мне все это казалось очень важным!
К концу восьмидесятых интерес к театру упал даже в Москве, даже у нас в Театре на Малой Бронной зал порой пустовал — ощущался повсеместный упадок театральной жизни. Было очень грустно, обидно — профессия теряла свой смысл. И вдруг возникла возможность вернуться в ином возрасте и в ином состоянии в те далекие 60-е годы, когда только создавался театр Эфроса.
— И как вы теперь чувствуете себя в Израиле?
— Замечательно. Я живу здесь более трех лет, а до этого приезжал сюда в гости…
В течение многих лет я колесил по разным странам, по Европе и Америке. Но никогда и нигде у меня не возникало желания остаться жить. В гости приехать — да! Поработать — пожалуйста! Но не жить! А в Израиль я приехал не «в загранку», а просто в новую страну, где мне уютно, жизнь в которой очень похожа на мою прежнюю, московскую. Большинство из нас коренным образом свою жизнь не меняло.
— Многие актеры и литераторы утверждают обратное: они говорят о трагической потере среды… «арбатско-переделкинской»…
— Это не среда, а тусовка. Тусовок я вообще никогда не любил. Я люблю своих близких, своих друзей, а тусовки — так… Я знаю, что есть люди, для которых тусоваться органически необходимо. А меня устраивает моя компания, которая практически не изменилась: сюда приехали многие мои приятели, даже близкие друзья, мой брат, писатель Саша Каневский тоже здесь. А кто не приехал жить, тот приезжает в гости. Раз в два-три месяца обязательно едет кто-то из близких… Проблема в другом: как найти время для общения.
— А бытовые и материальные проблемы существуют?
— Гораздо больше их было в России. Слово «достать» мне давно опротивело. Здесь этих проблем нет. Машина у меня была там, и здесь есть машина. Квартира у меня была там, и здесь есть. Дорого? Да, дорого! Но ведь и зарплата побольше.
— Ну а Каневский — актер двуязычного театра — он-то как себя чувствует? Как ему удается работать на языке, на котором он не думает в повседневной жизни?
— А это уже проблемы самого актера: надо стараться хоть как-то думать на иврите. Если сначала я учил роль просто автоматически, главным было запомнить слова, то сейчас совсем другое дело — я пытаюсь уразуметь смысл роли. Если партнер пропустит фразу, то какие-то слова я смогу заменить. Эта проблема — мыслить на иврите — очень сложная, но разрешимая.
— Вы ведь и по сей день очень популярны в России. Когда на просмотре фильма Бориса Мафцира «Семья Гешер» в московском Доме кино появился ваш крупный план, зал разразился аплодисментами. Нет ли в связи с этим у вас желания поработать в России — сыграть в спектакле, сняться в кино?
— Сняться в кино — с удовольствием! Но пока так вопрос не стоит. У нас труппа небольшая, все заняты плотно. Дай Бог силы и здоровья освоить этот непростой способ русско-ивритского театрального общения и… играть, играть в спектаклях.
— Ну а если завтра, не дай Бог, театр «Гешер» прекратит свое существование — что тогда?
— Таки плохо! Когда нет ни деревца, ни столбика — таки плохо! Но об этом я буду думать завтра, будем решать проблемы по мере их поступления… Хочу верить, что «Гешер» — это всерьез и надолго. А дальше все зависит от нас, актеров: держать форму, сохранять творческое состояние, совершенствовать профессионализм — вот главное. И тогда, глядишь, все будет нормально.