Втрое страшней завоплю.
Криком тебя дойму.
Ревом тебя возьму.
335 Если в стратеги пойдешь
В миг возведу клевету.
Спину набью, как псу.
Хвастая всем — превзойду.
Я ж тебе путь пресеку.
340 Глянь на меня — не моргни.
Площадью вскормлен и я…
Не бормочи, — разнесу.
Слово еще, — оплюю.[40]
Крал я, а ты, что ли, — нет?
345 Будь мне порукой Гермес,
Видевшим кражу готов
Клятву подложную дать.
О презренный крикун. Вопиет вся страна
О нахальстве твоем несказанном,
И собранье народа, и суд, и казна,
355 И архивы — полны им до края…
И в грязи копошась, ты весь город смешал,
Оглушил громким криком Афины,
И за взносами дани следишь ты со скал,
Как в морях рыбаки за тунцами…
360 Знаю я, где дело шито
И откуда шьют давно…
Если ты в шитье не смыслишь,
Я — в колбасах, все равно…
И чиня-то продавал ты
365 Кожу скверного быка;
Толще швы для виду ставил
И морочил мужика…
Да башмак не надевался
Шире был уж в два вершка.
370 И со мной он то же сделал,
Чтоб в друзьях и земляках
Громкий вызвать смех — ей-ей же:
До Пергасы[42] не добравшись,
Я уж плавал в башмаках.
375 Ты и начал без совести… Сила одна
У ораторов — наглости сила.
Ей доверясь теперь и у власти стоя,
Ты богатых союзников треплешь,
А такие, как сын Гипподама,[43] глядят
380 И слезу проливать лишь умеют…
Но явился другой, он грязнее в стократ,
Ликовать уж тебе не придется;
Он забьет — уж заметно теперь — обойдет,
И в лукавстве и в наглости, в кознях.
Расскажи ж нам теперь, где рождается тот,
385 Кто у нас называется «мужем»…
В воспитанье разумном — значения нет,
Ты, «воспитанный», это покажешь.
Так слушайте же в самом деле,
390 Какой такой он гражданин…
Опять не дашь сказать?
Конечно.
И я прохвост, не ты один.
А если в этом не уступит,
Напомни, кем ты был рожден…
Опять не дашь?
Клянусь Зевесом.
О свят-Зевес!
О Посейдон!
За то, во-первых, биться буду,
Чтоб речь всегда была за мной…
Ой, разорваться мне придется…
400 Так я и дам тебе, постой.
Позволь, позволь же ради бога
Ему и рваться, и трещать…
И чьею властью ты дерзаешь
Перечить мне и возражать?
403 А потому, что я умею,
Как ты, — и стряпать и болтать…
Болтать… Конечно. Клюнет дельце
Его сумеешь ты прибрать,
И хорошо и не без пользы
410 Сырым и свежим в руки взять.
А знаешь, что с тобой бывает,
Мне кажется, как — с большинством:
В пустом процессике с метойком[44]
Ты скажешь слово молодцом
415 А перед тем болтаешь ночи,
В пути трещишь — все сам с собой,
И на показ, друзьям наскучив,
Питаешься водой одной
И мнишь, ты стал великим в слове,
420 Глупец безумный и шальной…
А ты-то, пьяный, что наделал:
Весь город ты заговорил,
И ты один, ты этим нынче
Его к молчанью принудил.
425 Кого же из людей найдешь ты,
Кто мне противостать бы мог,
Чтоб он, горячей рыбы скушав,
И «чистого» хлебнув глоток,
Задал бы в Пилосе стратегам?
430 А я так съем свиной желудок,
Бычачьим чревом закушу,
Хлебну похлебки и немытый
Говорунов перекричу
И Никия введу в смущенье…
435 Твои мне все по сердцу мненья,
Одно не радует меня.
Что ты, сварив из дел похлебку,
Один ее поесть взялся…
Да хоть поешь ты «щук Милесских»[45]
440 А все тебе их не пронять…
Я ж, проглотив кусок побольше,
Примусь на откуп копи брать.
В совет ворвусь я и насильно
Его в смущенье приведу.
445 Тебя я. . . . . .
Как колбасу. . . . .
В бараний рог кольцом согнувши,
За двери вышвырну тебя.
Вот Посейдон, его потащишь,
450 Так стащишь вместе и меня.
Забью тебя в колодки.
За трусость обвиню.
Стяну с тебя всю кожу.
А я, стянувши шкуру,
455 Мешок ворам сошью.
Ничком тебя распну.
В окрошку изрублю.
Повыщиплю ресницы.
Тебе же отрежу зоб…
460 Как с тушей — повара,
Мы в глотку кол забьем
И, вздернув за язык,
Посмотрим, что спина.
Как станет он зевать
Во весь свой храбрый рот,
Появятся ль на ней