Несколько раз до Саши доносилось далекое гудение автомобильных моторов. Прошел примерно час с тех пор, как он миновал мачту. Машины, шум которых он слышал, проезжали где–то далеко – наверно, по другим дорогам. Та дорога, по которой он шел, пока не обрадовала его ничем особенным – один раз, правда, она вышла из леса, сделала метров пятьсот по полю, но сразу же нырнула в другой лес, где деревья были старше и выше, – и сузилась: теперь идти было темнее, потому что полоса неба над головой тоже стала уже. Саше начинало казаться, что он погружается все глубже и глубже в какую–то пропасть, и дорога, по которой он идет, не выведет его никуда, а наоборот, заведет в глухую чащу и кончится в царстве зла, посреди огромных живых дубов, шевелящих рукообразными ветвями, – как в детских фильмах ужасов, где в конце концов побеждает такое добро, что становится жалко поверженных бабу–ягу и кащея, жалко за неспособность найти место в жизни и постоянно выдающую их интеллигентность.
Впереди опять возник шум мотора – теперь он был ближе, и Саша подумал, что навстречу наконец выедет машина и подбросит его куда–нибудь, где над головой будет электрическая лампа, по бокам – стены и можно будет спокойно заснуть. Некоторое время гудение приближалось, а потом вдруг стихло – машина остановилась. Саша почти побежал вперед, дожидаясь, когда она опять тронется ему навстречу, – но когда он опять услышал гудение мотора, оно донеслось издалека – как будто машина, приближавшаяся к нему, вдруг беззвучно перепрыгнула на километр назад и теперь повторяла уже пройденный путь.
Саша наконец понял, что слышит другую машину, тоже едущую в его сторону. Правда, непонятно было, куда делась первая, но это было неважно – лишь бы какая–нибудь все–таки появилась из тьмы. В лесу трудно точно определить расстояние до источника звука – когда вторая машина тоже остановилась, Саше показалось, что она не доехала до него каких–нибудь сто метров, света фар не было видно, но это легко объяснялось тем, что впереди был поворот.
Вдруг Саша задумался. Происходящее за поворотом дороги было непонятно. Одна за другой две машины вдруг остановились посреди ночного леса. Саша вспомнил, что и раньше, когда он слышал отдаленный гул моторов, этот гул некоторое время приближался, нарастал, а потом обрывался. Но сейчас это показалось очень странным: две машины одна за другой остановились или были остановлены – как будто ухнули в какую–то глубокую яму посреди дороги.
Ночь подсказывала такие объяснения происходящему, что Саша на всякий случай подошел к обочине, чтобы можно было быстрей нырнуть в лес, если потребуют обстоятельства, и крадущейся походкой двинулся вперед, внимательно вглядываясь в темноту. Как только он изменил способ своего перемещения – а до этого он шел по самой середине дороги, громко шаркая китайской резиной об остатки асфальта, – так сразу же исчезла большая часть страха, и он подумал, что если и не сядет сейчас в машину, то дальше пойдет именно таким образом.
Когда до поворота оставалось уже чуть–чуть, Саша увидел на листьях слабый красноватый отблеск, и одновременно до него донеслись голоса и смех. Потом еще одна машина подъехала и затормозила где–то совсем рядом – на этот раз он услышал даже хлопанье дверей. Судя по тому, что впереди смеялись, там не происходило ничего особо страшного. Или как раз наоборот, подумал он вдруг.
После такой мысли показалось, что в лесу будет безопасней, чем на дороге. Саша вошел в лес и, ощупывая темноту перед собой руками, медленно пошел вперед. Наконец он оказался на таком месте, откуда было видно происходящее за поворотом. Спрятавшись за деревом, он подождал, пока глаза привыкнут к новому уровню темноты, осторожно выглянул – и чуть не засмеялся, настолько обычность открывшейся картины не соответствовала напряжению его страха.
Впереди была большая поляна, с одной ее стороны в беспорядке стояло штук шесть машин – «волги», «лады» и даже одна иностранная, – а освещалось все огромным костром в центре поляны, вокруг которого стояли люди разного возраста и по–разному одетые, некоторые с бутербродами и бутылками в руках. Они переговаривались, смеялись и вели себя именно так, как любая большая компания вокруг ночного костра, – им не хватало только магнитофона с севшими батарейками, натужно борющегося с тишиной.
Словно услыхав Сашину мысль, один из стоявших у костра отошел к машине, открыл дверь, сунул внутрь руку, и заиграла довольно громкая музыка, правда, неподходящая для пикника: будто выли в отдалении хриплые мрачные трубы и гудел ветер между голых осенних стволов.
Однако компания у костра не выразила недоумения таким выбором – наоборот, когда включивший музыку вернулся к остальным, его несколько раз одобрительно хлопнули по плечу. Приглядевшись получше, Саша стал замечать в происходящем некоторые странности – причем странности, как бы подчеркнутые несуразностью музыки.
У костра была пара детей – вполне нормальных. Были ребята Сашиного возраста. Были девушки. Но вот чуть сбоку от высокого пня почему–то стоял пожилой милиционер, а говорил с ним – мужчина в пиджаке и галстуке. У костра в одиночестве стоял военный – кажется, полковник, его обходили стороной, а он иногда поднимал руки к луне. И еще несколько человек были в костюмах с галстуками – будто приехали не в лес, а на работу.
Саша вжался в свое дерево, потому что к краю поляны, возле которого он стоял, подошел человек в просторной черной куртке, с ремешком, перехватывающим волосы на лбу. Еще одно лицо, слегка искаженное прыгающими отблесками костра, повернулось в Сашину сторону… Нет, никто не заметил.
«Непонятно, – подумал Саша, – кто это такие?» Потом пришло в голову, что все это можно довольно просто объяснить: сидели, наверно, на каком–нибудь приеме, а потом рванули в лес… Милиционер – для охраны… Но откуда тогда дети? И почему такая музыка?
– Эй, – сказал сзади тихий голос.
Саша похолодел. Он медленно обернулся и увидел перед собой девочку в спортивном, кажется зеленом, костюме с нежной адидасовской лилией на груди.
– Ты чего тут делаешь? – так же тихо спросила она.
Саша с некоторым усилием разлепил рот.
– Я… так просто, – ответил он.
– Что – так просто?
– Ну, шел по дороге, пришел сюда.
– То есть как? – переспросила девочка почти с ужасом, – ты что, не с нами приехал?
– Нет.
Девочка сделала такое движение, будто собиралась отпрыгнуть в сторону, но все–таки осталась на месте.
– Ты, значит, сам сюда пришел? Взял и пришел? – спросила она, немного успокоясь.
– Непонятно, что тут такого, – сказал Саша. Ему начинало приходить в голову, что она над ним издевается, но девочка вдруг перевела взгляд на его кеды и помотала головой с таким чистосердечным недоумением, что Саша отбросил эту мысль. Наоборот, ему самому вдруг показалось, что он выкинул нечто ни в какие ворота не лезущее. Минуту девочка молча соображала, потом спросила:
– А как ты теперь выкручиваться хочешь?
Саша решил, что она имеет в виду его положение одинокого ночного пешехода, и ответил:
– Как? Попрошу, чтоб довезли меня хоть до какой–нибудь станции. Вы когда возвращаетесь?
Девочка промолчала. Саша повторил вопрос, и она сделала непонятный спиральный жест ладонью.
– Или дальше пойду, – вдруг сказал Саша.
Девочка посмотрела на него с сомнением и сожалением.
– Как тебя звали–то? – спросила она.
«Почему – звали?» – удивился Саша и хотел поправить ее, но вместо этого ответил, как когда–то в детстве отвечал милиционерам:
– Саша Лапин.
Девочка хмыкнула. Подумав, она слегка толкнула его пальцем в грудь.
– Есть в тебе что–то располагающее, Саша Лапин, – сообщила она, – поэтому я тебе вот что скажу: бежать отсюда даже не пробуй. Правда. А лучше выйди из леса минут так через пять и иди к костру, посмелее. Тебя, значит, спросят – кто ты такой и что здесь делаешь. А ты отвечай, что зов услышал. И, главное, с полной уверенностью. Понял?
– Какой зов?
– Какой, какой. Такой. Мое дело тебе совет дать.
Девочка еще раз оглядела Сашу, потом обошла его и двинулась на поляну. Когда она подошла к костру, какой–то мужчина в костюме потрепал ее по голове и дал ей бутерброд.
«Издевается», – подумал Саша. Потом увидел человека в черной куртке, глядящего в тьму на краю поляны, и решил, что не издевается: как–то странно он вглядывался в ночь, этот человек, совсем не так, как положено это делать. А в центре поляны Саша вдруг заметил воткнутый в землю деревянный шест с насаженным на него черепом – узким и длинным, с мощными челюстями.
После некоторого колебания Саша решился, вышел из–за дерева и пошел к желто–красному пятну костра. Шел он покачиваясь – и не понимал почему, а глаза его были прикованы к огню.
Когда он появился на поляне, разговоры на ней как–то сразу смолкли. Все обернулись и теперь глядели на него, сомнамбулически пересекающего пустое пространство между кромкой леса и костром.
– Стой, – хрипло сказал кто–то.
Саша шел вперед не останавливаясь – к нему подбежали, и несколько сильных мужских рук схватило его.
– Ты что здесь делаешь? – спросил тот же голос, который скомандовал ему остановиться.
– Зов услышал, – мрачно и грубо ответил Саша, глядя в землю.
– А, зов… – раздались голоса. Сашу сразу же отпустили, вокруг засмеялись, и кто–то сказал:
– Новенький.
Саше протянули бутерброд с сыром и стаканчик «тархуна», после чего он оказался немедленно забыт – все вернулись к своим прерванным разговорам. Саша подошел поближе к костру и вдруг вспомнил о своем рюкзаке, оставшемся за деревом. «Черт с ним», – подумал он и занялся бутербродом.
Сбоку подошла девочка в спортивном костюме.
– Я – Лена, – сказала она. – Молодец. Все как надо сделал.
Саша огляделся.
– Слушай, – сказал он, – что здесь происходит–то? Пикник?
Лена нагнулась, подняла обломок толстой ветки и бросила его в костер.
– Погоди, узнаешь, – сказала она. Потом помахала ему мизинчиком – какой–то совершенно китайский получился жест – и отошла к маленькой группе людей, стоявших возле пня.