Дарья ЗарубинаВсе свои
Майское солнце било в глаза. Ослепшая Марина едва не налетела на створку серых железных ворот. Посыпалась хлопьями из-под пальцев краска. Но грозная на вид дверь легко поддалась, и девушка протиснулась в узкий проход между желтой стеной и нестругаными досками забора, отделявшего закуток от соседнего дворика. Подсвеченная солнцем желтизна стены отражалась в ошалевших от света зрачках болотной зеленью.
Внезапно узкий проулок вывел Марину на широкий внутренний двор. Под запыленными липами сохло белье, а на квадратной трансформаторной будке, дерзко выставившей из кустов синий бок, белело несколько надписей. К стандартному «Тр-р 1» какой-то местный шутник криво приписал краской через черточку еще одну «р». Ниже крупным детским почерком другой весельчак добавил: «Поехали!»
«Он сказал: „Поехали“ — и махнул рукой», — подумала Марина, скользнув взглядом по надписи и выискивая в душной пустоте двора кого-нибудь из жильцов.
На привычном месте возле двери углового подъезда стояла скамейка. С одной стороны вместо ножки был подставлен толстый спил липы. Скамейка сильно осела на более тонкие, первоначально предназначенные ей ноги, зато подставная, липовая нога держала хорошо. Вдоль этой липовой ноги тянулась почти до самого асфальта тонкая белая полоска. Полоска заканчивалась широкой щиколоткой и большой синей клетчатой гамашей. Присмотревшись, Марина разглядела выше белой полоски еще одну. Стало понятно, что белые струйки принадлежат бежевым, под цвет выцветших каменных стен дома, тренировочным штанам. Белоснежные лампасы тонкими ручейками устремлялись вверх и впадали в обширное море застиранной светлой футболки. Выше располагалось неприветливое лицо хозяина футболки.
Лицо было некрасивым, даже бандитским на вид. Сразу под покатым дикарским лбом зияли черными стеклами солнцезащитные очки. Марина растерянно оглянулась по сторонам, определяя пути отступления, потом вымученно улыбнулась и махнула рукой. Но мужчина даже не повернул головы, чтобы разглядеть пришедшую. Видимо, спал.
Сидящему на скамейке было около сорока. На худощавой шее поблескивала цепочка, а сквозь тонкую ткань футболки здесь и там темнели на теле пятна — Маринка с ужасом поняла, что это татуировки.
Она уже собралась развернуться и уйти, но в этот момент из кустов, буйно разросшихся в глубине двора, с шумом и сопением выбралась большая черная собака и неторопливо приблизилась к скамейке. Марина проследила за ней настороженным взглядом. Собака приветливо махнула хвостом.
— Ну и куда мы так крадемся? — внезапно, не меняя положения расслабленно откинутой назад головы, насмешливо спросил сидевший на скамейке.
— Я не крадусь, — ответила Марина.
Мужчина сел прямо с видом крайней заинтересованности и преувеличенно серьезно спросил:
— Шпионов выслеживаете? Так у нас есть тут пара-тройка. Вы каких предпочитаете?
— Я никаких не предпочитаю. Я ищу коммунальную квартиру номер одиннадцать, — обиделась девушка.
— Вы ее нашли, — ответил незнакомец, устремив на нее черные стекла очков. — Что дальше делать будете?
— Жить буду, — грубо отозвалась Марина, которой не терпелось поскорее закончить разговор с неприятным незнакомцем. Даже если для этого придется показаться невоспитанной.
— Милости просим, — проговорил сидящий. — А вот хамить, моя дорогая, дело неблагодарное. Не приобретайте привычки наживать врагов из числа тех, с кем делите один кухонный шкафчик.
— То есть? — не поняла Марина.
— Есть-то, может, вместе и не придется, а готовить — обязательно, — пояснил сидящий на скамье. — Если вы собираетесь поселиться в комнате номер восемь, то я теперь ваш ближайший сосед, лучшая подружка, гуру и родная бабушка. А зовут меня, милая барышня, дядя Витя.
Марина заметила сама себе, что здравый смысл в словах нового знакомого, несомненно, присутствует, и решила немедленно прикопать топор войны. С этой целью придав лицу наивно-придурковатый вид, она добродушно кивнула, расплылась в милой улыбке и, не без внутреннего содрогания, подала дяде Вите развернутую ладонью вверх руку. Пальцы у нового соседа оказались совсем не противные, даже теплые.
— А это?.. — Марина покосилась на громадную черную псину, которая в ответ открыла рот и высунула широкий розовый язык.
— А это Серый, — ответил дядя Витя.
— Какой же он Серый, когда он черный? — удивилась сбитая с толку Марина.
— Вот тебя как зовут, дорогуша? — спросил дядя Витя.
— Марина. — Она смутилась, поняв, что забыла представиться.
— А на вид — Мариванна, — философски прицокнув языком, резюмировал дядя Витя. — Непостижимая тайна природы!
Он поднял вверх указательный палец, словно этот палец должен был указать Марине ответ на все вопросы.
— Зачем вы насмехаетесь? — обиженно прошептала девушка, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы. — Лучше скажите, куда мне идти. И я пойду.
— Да ладно, мать, не соплись. — Дядя Витя поднялся со скамейки и примирительно хлопнул новую соседку по плечу. — Серый и Серый, Марина так Марина. Никаких тайн, все боженька управил…
— А вы что же, верите? — удивилась Марина, заглядывая на ходу в лицо дяди Вити.
— Нет, — спокойно отозвался он. — Это я тебя утешаю. Заходи, а то дверь отпущу, и она тебя по спине огреет.
Дядя Витя с усилием держал хлипкую деревянную дверь, сидевшую на разболтанных петлях. Зато дверная пружина была массивной, толстой и явно не благоволила гостям. Собака, видимо наученная опытом, мгновенно проскользнула внутрь.
Когда Марина вошла, дядя Витя, козелком отпрыгнув, резко отпустил дверь, и она с грохотом захлопнулась. С потолка сорвался маленький, размером с трамвайный талончик, кусок штукатурки.
— Как же вы заходите? — спросила Марина, боязливо косясь на дверь.
Дядя Витя потер ладонью тощую шею:
— Ничего, голуба моя, привыкнешь. Рывком распахиваешь — и впрыгивай. Только задницу береги. Может, и не достанет. А если зацепит — так к самой комнате добросит. С доставкой на дом. — Дядя Витя усмехнулся и повернул за угол.
Девушка осторожно шла за ним.
Квартира была огромной. Маринка даже приоткрыла рот, но потом опомнилась и сурово сжала челюсти, надеясь, что дядя Витя не заметил ее удивления. Полтора десятка метров в глубь дома вел широкий коридор. Синие стены, вытертые до дерева бурые половицы, двери.
Двери были все деревянные, крашеные, кособокие, разномастные. Ручки тоже были разные. Одна, с косматой львиной головой, почему-то показалась Маринке страшной, даже зловещей. По коже побежали мурашки. В ногу ткнулся влажным носом Серый и застучал толстым хвостом по полу.
В этот самый момент из-за бежевой облупившейся двери с номером два послышался детский плач, потом звук отодвигаемого стула, звонкий шлепок и раздраженное бормотание. И в то же мгновение с другой стороны, из-за спины, резко обрушился водопадный грохот сливного бачка и скрип просевших половиц.
Марина отпрыгнула к стене и прижала к груди сумку.
Из-за угла, совершенно не обращая внимание на вошедших, прошаркал, стуча большими тяжелыми ботинками, всклокоченный старик. От старика шел тошнотворный кислый запах. Маринка опустила голову, чтобы не смотреть на гадкого деда, но в тот же момент заметила на полу мокрые следы.
«Это он, наверное, в туалете мимо унитаза… — с содроганием подумала она, — а потом ботинками…»
Маринку замутило, к горлу подкатила тошнота. Пришлось поспешно прикрыть рот и нос ладонью.
Дядя Витя проследил за ее взглядом и снисходительно усмехнулся.
— Эт ниче, мать, пообвыкнешься, — преувеличенно окая, пообещал дядя Витя, — на селе все свои. Галя, — крикнул он в закрытую дверь, за которой плакал ребенок, — Яковлич опять оконфузился. Подотрешь? Или занята?
— Ладно, — ответил из-за двери высокий женский голос, и ребенок заплакал с удвоенной силой.
Маринка расстроилась и шла теперь тихо, вовсе опустив голову.
Дядя Витя открыл перед ней белую дверь с разболтанной металлической ручкой.
— Ваши ап… Короче, твоя комната. Смотри, обживайся, — серьезно сказал он, почувствовав, что новой жиличке совсем худо и тоскливо. — Вещи тут остались от прошлого жильца. Какие нужно, себе оставь. А остальное… позовешь меня или вон из шестой. На помойку отнесем.
Марина оглядела комнату.
По правде говоря, она представляла себе все совершенно иначе. Хотя комната была даже ничего: светлая, квадратная — четыре на четыре, с большим окном. На окне висел желтый от времени давно не стиранный тюль, но занавески не было. У самого окна стоял овальный стол с круглыми темно-коричневыми следами, по всей видимости, от горячей сковороды. У стола — деревянный стул, выгнутый как кошачья спина. У стены — узкая голая кровать с панцирной сеткой.
От вида сетки в груди что-то сжалось и противно заныло. Стало одиноко.
Странно было начинать новую, взрослую жизнь вот с такого вот железного остова. Ей почему-то казалось, что комната, в которой она будет жить, должна быть пустая. Только светлые стены, большое окно, стол, кровать, стул. Тут так и было, только пустоты отчего-то не было. Той пустоты, которую должна была занять она, Маринка. В этой комнате все еще кто-то жил. В этих кругах от сковородки на столе, в этом замызганном тюле…
У самой двери криво висела металлическая вешалка, закрытая цветной тряпкой, возможно застиранным женским халатом. И в этом всем тоже будто бы обитала чья-то душа. Душа очень грустная и ужасно усталая.
Под вешалкой стояла какая-то обувь и пара узлов с одеждой.
— А кто здесь раньше жил, — спросила Марина, — он что, умер?
— Бог с тобой, златая рыбка, — ответил дядя Витя, — родственники забрали. В Воркуту. Завернули деда Михалыча в пальто и увезли. Матрас и подушку забрали, а остальное Галка в узел завязала.
— А у меня подушки нет, — жалобно прошептала Маринка.
Дядя Витя растерянно поскреб пальцами короткий русый ежик на макушке.
— Да, деваха, — сказал он озадаченно. — Замуж идти, а приданого две дырки в носу да одна на мысу. Хотя… и с тем живут не тужат. Ладно, поищем тебе, дурехе, подушку.