[41]; следовательно, известность он получил только потому, что был воспет гениальным автором. Такая оценка основывается на подходе к событиям 1185 г. исключительно как к фактам политической истории. Иная картина открывается, если взглянуть на них под другим углом зрения: как была воспринята эпопея Игоря Святославича современниками?
Прежде всего следует отметить, что автор «Слова» не был оригинален в выборе сюжета для своего произведения. Кроме поэмы, походу Игоря посвящены две летописные повести: в составе Лаврентьевской (и близких к ней) и Ипатьевской летописей. Возможно, в обеих отразился общий источник, восходящий к летописанию Переяславля Южного[42], но в основном текст каждой повести самостоятелен — это произведения, специально написанные по поводу похода Игоря и последующих событий. Насколько типичен факт наличия нескольких произведений об одном событии?
Параллельный летописный материал из разных регионов Руси (Южная Русь, Северо-Восточная Русь, Новгород) появляется с первой половины XII в. Но вплоть до 80-х гг. этого столетия не встречается (среди дошедших до нас памятников) двух или более пространных полностью самостоятельных рассказов (того, что принято именовать «летописными повестями») о каких-либо событиях (есть только случаи наличия в летописании другого региона новой редакции повести). Первым такого рода случаем являются рассказы о походе Всеволода Большое Гнездо на Волжскую Болгарию в 1183 г. — они самостоятельны в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях[43]. Две повести были созданы и по поводу похода южнорусских князей на половцев в следующем, 1184 году[44]. Если объем рассказа о походе Всеволода 1183 г. в Лаврентьевской летописи принять за единицу, то объем рассказа о том же событии Ипатьевской составит 1, повести Лаврентьевской летописи о походе 1184 г. — 1, Ипатьевской — 1,1. Следующим событием, которому посвящены две повести, является поход Игоря 1185 г.[45], при этом объем повествования о нем в Лаврентьевской летописи — 2, а в Ипатьевской — 7,5 (!). Итак, получается, что этот поход привлек намного большее внимание летописцев, чем какое-либо из более ранних событий. Но, может быть, дело просто в том, что с 80-х гг. XII в. возрастает степень независимости летописной работы в разных центрах, летописцы начинают сами описывать события, происходившие в других княжествах? Если бы это было так, то после 1183–1185 гг. следовало бы ожидать новых случаев создания нескольких повестей о том или ином событии. Но между 1185 и 1223 гг. не фиксируется ни одного такого случая. Только событие из ряда вон выходящее по любым меркам — первый монгольский поход в Восточную Европу и невиданное поражение русских войск на Калке — вызвало к жизни три дошедших до нас летописных повести (объем рассказов о Калкской битве в Лаврентьевской, Ипатьевской и Новгородской I летописях соответственно 1–2, 6–2,2)[46]. Затем следует «перерыв» на 14 лет до похода Батыя 1237–1238 гг., которому также было посвящено три повести (объем текста в Лаврентьевской летописи — 3,4, Ипатьевской — 2,2, Новгородской I — 2,5)[47]. По степени пространности ни одна из повестей о монгольских походах даже не приближается к повести Ипатьевской летописи о событиях 1185 г.
Итак, неизбежен вывод: даже если бы до нас не дошло «Слово о полку Игореве», следовало бы признать, что поход Игоря Святославича на половцев 1185 г. явился событием, которое произвело на современников большее впечатление, чем любые другие события XII — нач. XIII в., вплоть до монгольских нашествий[48]. А с учетом «Слова» — третьего дошедшего до нас произведения о 1185 г. (еще более пространного, чем повесть Ипатьевской летописи), — можно сказать, что Игорева эпопея оказалась самым ярким в глазах современников событием едва ли не за весь домонгольский период русской истории.
Впечатление, произведенное событиями 1185 г. на современников, никак не может быть объяснено, исходя из его места в политической истории. Следовательно, значимость происшедшего заключалась в другом.
Б.М. Гаспаров, исследуя поэтику «Слова о полку Игореве», отметил, что в событиях 1185 г. «соединились в исключительной концентрации различные элементы, обладающие мощной мифологизирующей потенцией»: наиболее сильным стимулом стало соединение двух фактов — затмения солнца и побега; в результате под пером автора «Слова» поражение Игоря приобрело характер космической катастрофы, а возвращение из плена было истолковано как воскресение и спасение мира[49]. С этим выводом (убедительно обоснованным анализом текста «Слова о полку Игореве») можно согласиться. Однако уникальность событий 1185 г. не исчерпывалась соединением фактов затмения и побега.
1. Сепаратный поход. Этот факт, казалось бы, типичен. Но если вспомнить, что в 1184–1185 гг. большинство князей Южной Руси вело скоординированные совместные действия против половцев, то окажется, что в подобных ситуациях факты сепаратных походов единичны. Это акция деда Игоря Олега Святославича в 1096 г. (когда Святополк Изяславич и Владимир Мономах звали Олега в совместный поход на половцев, Олег «обѣщавъся с нима и пошедъ, не иде с нима в путь единъ»)[50] и поход самого Игоря на реку Мерл в 1184 г. Таким образом, повторный сепаратный поход одного князя в условиях единения сил южнорусских князей — факт уникальный.
2-3. Затмение солнца само по себе — явление нередкое. Но неизвестны другие случаи, когда оно заставало бы войско в походе; соответственно, нет и других случаев, когда военачальник продолжал бы в такой ситуации поход. Затмение во время похода и пренебрежение этим недобрым предзнаменованием — еще два уникальных факта.
4. Никогда прежде не случалось, чтобы русское войско полностью погибло в степи.
5. Случаи пленения русских князей степняками имели место: в 1215 г. попал в плен к половцам сын Всеволода Большое Гнездо переяславский князь Владимир[51], в 1235 г. — киевский князь Владимир Рюрикович[52]; на Калке монголы пленили трех князей, в т. ч. киевского князя Мстислава Романовича[53]. Но до 1185 г. известен только один факт такого рода: в 1154 г. половцами был захвачен Святослав Всеволодич, будущий киевский князь и один из героев «Слова о полку Игореве»; однако это случилось во время не похода в степь, а междоусобной войны, дело происходило на русской территории близ Переяславля, и Святослав был сразу же выкуплен своим дядей Изяславом Давыдовичем, чьими союзниками выступали половцы[54]. Таким образом, в 1185 г. впервые русские князья попали в плен к половцам на их территории, в результате русско-половецкого столкновения, и при этом захвачено было сразу четыре князя.
6. Уникальным фактом является побег князя из половецкого плена.
Таким образом, события 1185 г. включают в себя шесть уникальных фактов. В совокупности они не только содержали «мифологический заряд», позволивший автору «Слова» изобразить Игореву эпопею как картину гибели и воскресения мира[55], но давали небывалую доселе возможность осмысления в рамках христианской морали: грех (сопровождаемый отвержением Божья знамения) — Господня кара — покаяние — прощение. Такое осмысление прослеживается во всех трех произведениях, посвященных событиям 1185 г.
В повести Лаврентьевской летописи оно занимает почти половину текста (с особым упором на грех гордыни, послуживший, по мнению автора повести, стимулом для сепаратного похода): «Здумаша Олгови внуци на половци, занеже бяху не ходили томь лѣтѣ со всею князьею, но сами поидоша о собѣ, рекуще: „Мы есмы ци не князи же? Такы же собѣ хвалы добудем!“ …и стояща на вежах 3 дни веселяся, а рекуще: „Братья наша ходили с Святославомъ великим князем и билися с ними зря на Переяславль, а они сами к ним пришли, а в землю ихъ не смѣли по них ити, а мы в земли их есмы, а самѣхъ избили, а жены их полонены и дѣти у насъ; а нонѣ поидемъ по них за Донъ и до конця избьемъ ихъ; оже ны будет ту побѣда, идем по них и луку моря, гдѣ же не ходили ни дѣди наши, а возмем до конца свою славу и чть“. А не вѣдуще Божья строенья… Наши же, видѣвше ихъ (объединенные силы половцев. — А.Г.) и ужасающася и величанья своего отпадоша, не вѣдуще глаголемаго пророкомъ: „Нѣсть человеку мудрости, ни есть мужства, ни есть думы противу Господеви“… И побежени быша наши гнѣвом Божьимъ… от наших не бысть кто и вѣсть принеса за наше согрѣшенье. Гдѣ бо бяше в нас радость, нонѣ же въздыханье и плачь распространися. Исаия бо пророкъ глаголеть: „Господи, в печали помянухом тя“, и прочая… И по малых днѣхъ ускочи Игорь князь у половець; не оставить бо Господь праведного в руку грѣшничю, очи бо Господни на боящаяся его, а уши его в молитву ихъ. Гониша по нем и не обрѣтоша, яко же и Саулъ гони Давыда, но Богъ избави и, тако и сего Богъ избави из руку поганых…[56] Се же и здѣяся грѣх ради наших, зане умножишася грѣси наши и неправды. Богъ бо казнить рабы своя напастьми различьными — огнемъ и водою и ратью и иными различными казньми, хрестьянину бо многими напастьми внити въ царство небесное. Согрѣшихом казними есмы, яко створихом, тако и прияхом; но кажет ны добрѣ Господь нашь, но да никтоже можеть рещи, яко ненавидит нас Богъ — не буди такого! Тако любить, яко же възлюбилъ е, и страсть приять нас ради, да ны избавит от неприязни»