И святой Серафим насыщался и наслаждался красотою этого сладкого рая. Душа его жила внутреннею молитвою, которая давно уже соделалась непрестанною — текущей живой водою для него. В ней была главная жизнь его теперь, в пустыни. Большею частью он совершал богослужение по обычному распорядку: после полуночи читал правило святого Пахомия, потом утренние молитвы, полунощницу, утреню и т. д. — до повечерия включительно. Иногда же он заменял уставные службы земными поклонами с молитвою Иисусовою: так, вместо вечернего правила клал тысячу поклонов. Но сверх этого отец Серафим был всегда в непрестанной «памяти Божией» и богомыслии. Нередко его заставали как бы в изумлении: иногда, занимаясь каким-либо делом на огороде, он вдруг, незаметно даже для себя, выпускал из рук мотыгу и погружался духом своим в горний мир; или отрубит один, два, три куска дерева и, опустив топор, застынет в созерцании тайны Пресвятыя Троицы — Единицы и молитвенном возношении к Ней. В эти моменты посещавшие его люди не беспокоили святого, ожидая, пока он придет в обычное состояние. Но иногда, не дождавшись этого, они незаметно уходили от пустыньки, не тревожа благодатных озарений святого и получив назидание и утешение от такого зрелища не менее, чем от поучений. Как мало сказано, а в сущности почти все уже сказано; потому что именно в этой созерцательной жизни, в этом непрерывном богообщении и проходили главным образом все эти шестнадцать лет пустынничества.
Душа — великая тайна; и жизнь ее у подвижников вся сокрыта в Боге. Недаром отец Серафим даже за работой пел все о горнем мире. «Пустынным непрестанное Божественное желание бывает, мира суетного сущим кроме», т. е. у вышедших из мира всегда бывает желание Бога... Или ирмос 3 гласа: «Иже от несущих (из ничего) вся приведый, Словом созидаемая, совершаемая Духом, Вседержителю Вышний, в любви Твоей утверди мене... Утверди, укрепи в любви к Тебе». Или чудный догматик Богородице: «Всемирную славу от человек прозябшую и Владыку рождшую, Небесную дверь воспоим, Марию Деву, Безплотных песнь... Дерзайте убо, дерзайте, людие Божии».
Живя горним миром, преподобный даже окружающим местам дал имена, напоминавшие ему о небесных жителях и святых событиях: у него были свой град Иерусалим, Голгофа, Вифлеем, Назарет, Фавор, Иордан, Кедрон и т. п. Гору свою он назвал Афоном. Обходя эти места, он нередко совершал там соответственные молитвословия: в Вифлееме — утреню; в Назарете — акафист Богородице, на Голгофе — 9 час и т. д.
Чтение Слова Божия по-прежнему занимало у него довольное время; но и оно являлось для него иным лишь способом к единой цели — зрению иного мира. «Священное Писание, — говорил он после, — должно читать для того, чтобы дать духу своему свободу возноситься в небесные обители и питаться от сладчайшей беседы с Господом».
Прочее время отец Серафим употреблял на телесные труды, без коих немыслима жизнь иноческая даже и в пустыни: то занимался он огородом, то собирал мох, то готовил дрова, то укреплял берег. А впоследствии еще стал носить за плечами суму, грузно наполненную песком и камнями, в которой лежало и Святое Евангелие. Когда его спрашивали, для чего это он делает, преподобный отвечал словами святого Ефрема Сирина:
«Томлю томящаго мя» (т. е. врага, нападающего на подвижников). Для той же цели, для полного умерщвления ветхого своего человека, отец Серафим иногда прибегал к суровым подвигам: обнажившись до пояса, он работал где-либо возле болота или, сидя у своей кельи, отдавал себя на съедение комарам; и они искусывали его до того, что по лицу текла кровь, а тело распухало, синело и запекалось кровью. В баню преподобный никогда не ходил. Не носил он и теплых одежд: балахон из белого полотна, валяная камилавка, кожаные рукавицы, на ногах — или лапти, или кожаные «бахилы», — вот его одеяние круглый год. На груди всегда висел медный крест, материнское благословение. Пища его была самая простая, и притом ограниченная. «Хлеба и воды довольно для человека. Так было и до потопа», — сказал он мирянину.
— Можно ли есть скоромное по постам, если кому постная пища вредна и врачи предписывают оставить пост?
Святой Серафим ответил: «Хлеб и вода никому не вредны. Как же люди по сто лет жили?... не хлебом единым жив будет человек, но всяким глаголом, исходящим из уст Божиих (ср. Мф. 4, 4). А что Святая Церковь положила на семи Вселенских Соборах, то исполняй. Горе тому, кто слово одно прибавит к сему или убавит. Что же врачи говорят про праведных, которые исцеляли от гниющих ран одним прикосновением, и про жезл Моисея, которым Бог из камня извел воду?»
И сам отец Серафим знал это лучше других: поначалу пищей его был хлеб, и то черствый, который он брал из монастыря раз в неделю. Употреблял он и овощи со своего огорода; а потом, по благословению старца и игумена Исаии, и совсем перестал брать из монастыря хлеб, дабы ничем не обременять обители, а питаться по примеру апостола Павла, работая своими руками (ср. 1 Кор. 4, 12).
Так проводил пустынник свою жизнь в будни. А накануне воскресных и праздничных дней он являлся в обитель, слушал там богослужение; затем исповедовался, а наутро, за ранней Литургией в известной нам больничной церкви Святых Зосимы и Савватия причащался Святых Таин. Затем оставался в монастыре до вечерни. В это время он принимал приходивших к нему за советами и утешением монахов и богомольцев. Когда же братия уходили к вечерней службе, отец Серафим, взявши с собою на неделю хлеба, незаметно возвращался в свою любимую пустыньку.
В течение же первой недели Великого поста он все время проводил в монастыре, не вкушая пищи до самого Причащения в субботу.
Духовником его по-прежнему был старец, отец Исаия. Так мало-помалу отец Серафим стал восходить от силы в силу. Но, чтобы укрепить своего подвижника в молитвенном духе, Премудрый Господь допустил ему испытание. Святые отцы изрекли даже странное слово: если бы не было бесов, то не было бы и святых; то есть если бы не было искушений, то меньше было бы поводов к подвигам святых; меньше было бы и венцов. И кто хочет более благодати, тот должен больше приготовиться к испытаниям, учит святой Исаак Сирин, этот величайший подвижник.
Поводом послужило следующее обстоятельство. Саровский монастырь в его время пользовался уже славою строгого Устава и высокой жизни монахов. Поэтому не раз уже обращались к нему за устроителями и настоятелями для обителей других епархий. Между прочим, знаменитый восстановитель Валаамского монастыря, игумен Назарий был постриженником Сарова; и здесь же кончил дни свои пустынником в дни преподобного.
Не мог тем более укрыться от взоров человеческих пламенный Серафим. И вот ему всего лишь через два года после ухода в пустынь, в 1796 г., предлагают быть настоятелем Алатырского монастыря Самарской губернии с возведением в сан архимандрита. Преподобный безмолвник отклонил это и упросил отца Исаию отказать предлагавшим. На его место был послан инок Авраамий.
Но вскоре после этого враг с адскою злобою напал на святого, воздвиг в нем бурю «мысленной брани» и уныния9.
Мы видели уже, сколь страшным считает преподобный дух уныния, когда человеку не хочется даже существовать. Но он знал и путь к победе в молитве.
В лесу, приблизительно на полпути между кельей и монастырем, в стороне от дороги лежал огромный гранитный камень. Каждую ночь отец Серафим приходил сюда и, стоя или склонясь на колени с воздетыми руками к небу, взывал непрестанно: «Боже, милостив буди ми грешному!» А другой камень преподобный втащил в свою келью и там молился днем, чтобы не видели его люди. В таком великом подвиге он провел тысячу дней и тысячу ночей, отрываясь только для необходимого отдыха и подкрепления себя пищею... тысяча дней и тысяча ночей!... Читали, слышали мы об этом... Но вникали ли? Понимаем ли?.. Да и возможно ли понять то, чего сами опытно не переживали и что даже представить по-должному не можем?.. Между тем подвиг, превосходящий силы человеческие. Мысленно поставим себя вблизи молитвенника, наблюдая за ним незримо.
Ночь, темно... Обычным людям жутко... А коленопреклоненный пустынник ни о чем не думает, лишь немолчно шлет к небесам вопль о помиловании: «Боже, будь милостив, будь милостив ко мне, грешнику!...» Подходят звери... Смерть грозит... А он не боится. Даже, может быть, желал быть растерзанным во искупление от... грехов. Но они отходили от человека, не обращающего на них даже внимания. А он все вздыхал: «Боже, милостив буди мне грешнику!...» Грешнику... Грешнику. Пришла осень: дожди, грязь, холод. Лес шумит... Он весь мокрый... Кому не захочется в теплый угол?.. А святой, воздевши мокрые руки, согревает душу теплотою покаяния: «Боже, будь милостив!... Смилуйся! Согрешил. Прости! Накажи, но помилуй... Прогневил: возврати милость! Осквернил душу: очисти! Без чистоты — не вижу Тебя!» Зима... лютые морозы... трещат сосны... Коченеют руки и ноги...
Кости ноют от стужи. А он не может, не имеет права сойти с покаянного камня... И все вопит к Богу: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!» Сон, усталость охватывают все его существо... Замерзающему всегда особенно хочется спать... А подвижник переламывает закон природы; и еще сильнее вытягивает руки, встает с колен и громче взывает: «Боже, милостив буди ми грешнику!»
А каковы были страхования от бесов?.. Мог ли диавол оставить своего противоборца в такое время?.. Конечно, нет. Но что его угрозы и страхи пред мыслью и мукой святого, который боится лишь одного: да не отступит от него Господь за грехи его...
Болят ноги... Раны... Обескровленные руки омертвевают... Но ему нужно исходатайствовать помилование: он согрешил.
... Тяжко все это даже представить... А что же было на самом деле!... И так тысяча ночей... А в келье тысяча дней... Непостижимо!
Об этом подвиге преподобный молчал. Но все же молва дошла до епископа Тамбовского, и впоследствии он запросил игумена Нифонта. Последний ответил:
«О подвигах и жизни отца Серафима мы знаем; о тайных же действиях каких, также и о стоянии 1000 дней и ночей на камне, никому не было известно».