Партизаны были счастливы, если на рассвете удавалось заполучить котелок кипятка. Пили его, торопясь и обжигаясь, он, казалось, согревал самую душу, и называли его «партизанским чудом».
И вдруг отряд получил передышку. Один за другим возвращались разведчики и докладывали:
— Противник не обнаружен.
Командир долго ломал голову над тем, куда девались каратели и насколько удобно место стоянки отряда. Это была небольшая лесная поляна, лежавшая как бы ступенькой у подножия хребта. Ниже проходила заросшая кустарником балка. А кругом — глубокий снег.
Наконец решили некоторое время здесь перебыть, поставить шалаши, отдохнуть, а заодно и устроить банный день. Партизаны уже много недель не раздевались.
Баня устраивалась в полном соответствии с «Положением о партизанских банях в зимних походных условиях». Положение это было разработано комиссаром.
Делалась баня так. На поляне вытаптывали снег и устилали ее хворостом. Затем вокруг разводили огромные костры. Со всего лагеря собирали всевозможные бачки, котелки, банки — короче говоря, все, в чем только можно топить снег. Вот баня и готова.
Была в отряде банная «аристократия», — как правило, люди степенные и на возрасте. Любили они похлестаться веником, ошпарить себя несколькими котелками кипятка и после этого вываляться в снегу. Одно огорчало «аристократов»: береза здесь не росла, и на веники приходилось обдирать буковые деревья. Этот недостаток крымской флоры особенно смущал комиссара, который, будучи родом с Поволжья, принадлежал к самой верхушке банной «аристократии».
На этот раз день выдался очень морозный, и командир приказал удвоить количество костров. Начался обряд омовения, сопровождаемый шутками и смехом. Особенно веселилась молодежь. То и дело кто-нибудь под общий хохот собирался жаловаться администрации бани на нехватку пара или банного инвентаря. Командир усердно растирался шерстяной перчаткой — он не принадлежал к классу «аристократов». Со страхом поглядывал он на комиссара, который ожесточенно хлестал себя веником, удивительно напоминавшим дворницкую метлу. Комиссар покрякивал и приговаривал:
— Вот это да-а! Вот это поднимает партизанский дух!
И вдруг наверху раздался залп, очередь «дегтяра», в небо взлетела красная ракета. Одновременно с горного хребта скатился снежный ком. Из него, отряхиваясь, выскочил связной. Увидев командира, связной доложил, что на хребет с двух сторон выходит противник, кажется, румыны, и что застава отошла.
Вот, значит, куда девались каратели! Сейчас с хребта откроют прицельный огонь и навалятся на безоружных партизан. Смахивая с головы мыло, командир скомандовал:
— Отря-ад, к бою!
Прыгая через костры, партизаны бросились к оружию и одежде, но одеваться было некогда: на хребте уже показались зеленые фигуры вражеских солдат.
Ни в одном уставе ни одной армии не сказано, как совершенно раздетым людям зимой, в снегу, занимать оборону, И командир отдал вторую команду:
— Всем в балку! Сбор внизу!
Прыгая по сугробам и ухая от обжигающего холода, партизаны похватали одежду и оружие и ринулись к балке. От их голых спин валил пар.
Командир с комиссаром бежали вслед, замыкая этот «классический маневр».
— Поч-чему они нн-е стреляют? — спросил комиссар, щелкая на ходу зубами.
— А ты вернись, спроси… — буркнул командир.
На краю балки оба на мгновенье остановились. Убедившись, что на поляне никого не осталось, спрыгнули вниз.
…Через несколько дней, когда уже начали забывать об этой истории, в отряде появился румын Георгеску. Прибыл он верхом на добром откормленном апшероне. Конь вдобавок тащил вьюки разобранного миномета, прихваченного на память о пребывании в рядах румынской армии.
Оба были встречены с восторгом. Георгеску партизаны сразу же перекрестили а Жору, а лошадь съели.
В первом же бою Жора опроверг почему-то укоренившееся в отряде мнение о том, что румыны плохие солдаты. И как-то сразу стал своим.
Вначале он знал всего несколько русских слов: «партизан», «товарищ», «русс», «романешти» и «Антонеску капут». Но с каждым днем Жора делал поразительные успехи и вскоре довольно бойко болтал по-русски. До войны он работал парикмахером в Клуже и, вероятно, как и все парикмахеры в мире, любил поговорить.
Однажды, сидя в кругу слушателей, Жора сказал, что среди румынских солдат ходят слухи о каких-то необыкновенных партизанах, которые сражаются голыми даже зимой. Партизаны хмыкнули, переглянулись и попросили выложить подробности.
— Батальон, в котором служил мой приятель, — начал Жора свой рассказ, — входил в состав карательных частей, прочесывавших лес. И вот после трехдневных поисков исчезнувших партизан, разведка заметила за одним из хребтов дым костра. Батальон расчленился и с двух сторон стремительно поднялся на хребет. Партизанская застава открыла стрельбу, но, видя, что ее окружают, отошла, и батальон беспрепятственно вышел к гребню хребта. Внизу горели костры, и за их дымом ничего нельзя было разобрать. Вдруг на весь лес прогремела русская команда «к бою»! И вот тут… Нет, он, Жора, этому не верит, но его приятель, да и другие солдаты батальона клялись святой девой Марией, что так оно и было.
Из-за дыма костров на поляну начали выскакивать здоровенные и совершенно голые люди. Они были так разъярены, что волосы у них поднялись дыбом, и от них валил пар. А ведь стоял сильный мороз; в этот день в батальоне было много обмороженных.
Командир батальона от изумления выронил бинокль и хотел что-то спросить у адъютанта, но тот, обалдело крестясь, пятился назад. Тогда, не мешкая, командир подал команду на отход, и как раз вовремя, чтобы успеть догнать тех, кто не стал дожидаться этой команды.
Вот что рассказывал Жорин приятель. Но хотя приятель и божился святой девой Марией и многие клятвенно подтверждали его слова, он, Жора, конечно, не верит в этих голых партизан-великанов. Он Жора, сам теперь партизан и знает, какие бывают партизаны.
А недели через две выдался спокойный денек, вполне подходящий для очередной бани.
Георгеску, бывший парикмахер из Клужа, бывший солдат румыно-фашистской армии, а ныне — партизан Жора, крякая от удовольствия, нахлестывал себе спину буковыми ветками.
И, глядя на это, комиссар сокрушенно качал головой:
— Эх, если бы тут были березовые веники!
СУХАРИ
Василек сумрачно смотрел на костер. Иногда ему казалось, что на дне вещевого мешка, среди автоматных дисков и патронов случайно сохранилась банка консервов. Он прекрасно знал — никаких консервов нет и не может быть, но желтая этикетка назойливо вставала перед глазами, а сквозь грязный брезент пробивался одуряющий запах мяса. И Василек, чувствуя, что сходит с ума, развязывал тесемки мешка.
Темнело. В еще светлом, но погустевшем небе зажигались одинокие звезды, слезясь в теплом дыме костров. Потом из оврага наполз туман, спрятал звезды и верхушки деревьев. Стало сыро и знобко. Тускло-желтые языки пламени выхватывали то смутные, нахохлившиеся силуэты людей, то уходящие во мглу стволы сосен.
Изредка где-то в вышине рождался чуть слышный звук моторов, и партизаны закидывали головы, напряженно прислушиваясь. Но прерывистое завывание приблизившегося «юнкерса» гасило надежду…
Наконец издалека, со стороны Севастополя, донесся долгожданный рокочущий бас ТБ-3. Люди повскакали с мест. Даже больные выползли из шалашей, словно гул родного самолета вливал в их исхудавшие тела животворную силу. Крепнущий бас наполнил все небо, горы, лес и… начал стихать. Невидимый самолет прошел своим курсом, и партизаны долго смотрели вслед затихавшему рокоту моторов.
Потом пролетали еще «юнкерсы», поднялась ложная тревога из-за дизеля немецкой семитонки, но самолета с Большой земли, обещанного самолета с продовольствием не было.
На следующую ночь, едва стемнело, на поляну, где были подготовлены сигнальные костры, пришел командир. Люди подвинулись, освобождая место у огня. Кто-то свернул толстую цигарку, и она пошла попыхивать по кругу. Партизаны молчали, но глубокие запавшие глаза, заостренные от голода лица, казалось, безмолвно спрашивали:
«Ну, как же, командир? Что будет дальше?».
Командир крепко затянулся:
— Да… Тяжело!..
И партизаны почувствовали, как трудно сейчас этому большому сильному человеку, их вожаку — вероятно, гораздо тяжелее, чем им. И от того, что он вот так просто пришел к ним, ничего от них не тая, людям стало чуть-чуть легче.
Мерцающий огонек цигарки еще раз обежал вокруг костра.
— Кто на верхнем посту? — спросил командир.
— Василек и «Полковник».
Командир улыбнулся, вспоминая историю «Полковника». Партизан Красавин, низенький и живой, был смел в боях и находчив в разведке, но отчаянно боялся холода.
Как-то ночью в лагере раздался дикий вопль. По земле катался тлеющий клубок лохмотьев. Оказывается, Красавин придвинулся во сне к горящему костру; шинель тотчас вспыхнула на нем.
Лишней одежды в лагере не было, и Красавин срочно отправился в боевую операцию.
День выдался холодный и ветреный. Лежа в засаде у шоссе, Красавин громко клацал зубами и тихим шепотом клял фрицев.
Его напарник, пряча смех, уткнулся носом в землю и чуть не прозевал команду. На шоссе показалась немецкая легковая машина. Грохнули гранаты. Горы повторили треск автоматов. Когда партизаны подбегали к машине, из нее выскочил офицер и, петляя, как заяц, помчался по шоссе.
«Стой!» — не своим голосом заорал Красавин, чувствуя, что уходит его шинель. Партизаны, сбежавшиеся на шум, чуть не лопнули от хохота, глядя, как приплясывал окоченевший Красавин, раздевая дородного немца.
На новом владельце шинель сидела мешком, полы волочились по земле. Но Красавин был доволен, заставлял всех щупать добротный материал, теплую подкладку, коричневый меховой воротник.
— Это же настоящая полковничья шинель! — повторял он, сияя. С тех пор его так и прозвали «Полковником».