Я снял трубку (тут хоть позвонить можно и посоветоваться, а в совещательной и этого нельзя) и начал набирать номер Ткачева, но вдруг передумал: нечего обременять секретаря горкома своими заботами. К тому же он лицо до некоторой степени заинтересованное. На мое место надо подбирать кандидатуру, готовить выборы. Все это не так уж просто. Ткачев наверняка не посоветует уезжать из Терновска. Я поймал себя на мысли, что решение уже принято и остается сказать лишь одно слово: «согласен» — и закрутится бумажная карусель вокруг моей персоны. Характеристики, представления, резолюции, решения и многое другое, что, в конце концов, приведет меня на новую должность. Но пока я не мог сказать это слово «согласен», надо было еще посоветоваться с Полиной.
Вечером, когда она пришла с шахты, усталая и чем-то недовольная, я не решался сразу начать с ней разговор. Мы молча поужинали. Полина принялась мыть посуду. Но я не уходил из кухни, продолжая сидеть за столом и обдумывая, как лучше сообщить жене о предстоящем переезде в Углеград. Закончив свою работу, она подошла ко мне и тоже села за стол.
— Ты что это, Мишуня, сегодня какой-то не такой, будто встревожен чем-то?
Я решил сразу не раскрывать своего секрета и в свою очередь спросил:
— И ты вроде бы не в своей тарелке.
— У меня мелкие неприятности — надо план по труду переделывать заново. А у тебя?
— Хочешь жить в Углеграде?
— Допустим.
— Мне предлагают работу в областном суде.
— Кем?
— Членом суда.
— А квартира будет?
— Я об этом не спросил. Но думаю, что жильем нас обеспечат.
— Мне нужно не какое-то жилье, а такая вот, — и она обвела кухню своей маленькой рукой, — как эта, квартира.
Не думалось мне, что наш разговор сведется только к квартире. Полина не поинтересовалась, какая предстоит работа, справлюсь ли я с ней, да и вообще не высказала своего мнения, резонно ли нам покидать полюбившийся Терновск.
Мы начали совместную жизнь в общежитии, в маленькой комнатке, где были стол и два стула и никаких коммунальных удобств. Обедали в шахтной столовой, завтракали и ужинали всухомятку, обходясь колбасой и чаем. И если кто из нас и высказывал неудовольствие, так это я. После того, как меня избрали народным судьей, стал каждый день ездить в Терновск. Но рейсовых автобусов тогда еще не было, и приходилось добираться с шахты «Капитальная» в город на попутном транспорте, а зачастую и пешком. И когда я ворчал, Полина весело успокаивала меня:
— Подумаешь, каких-то восемь километров прошел, тебе полезно. Ведь целый день сиднем сидишь в своем судейском кресле. — И она усаживалась на стул, подвигала к себе лист бумаги и, строго глядя на меня, спрашивала: — Так вы, значит, не признаете себя виновным?.. Хулиганите, избиваете жену — и не признаете… И совсем зря: за признание меньше наказания. В противном случае получите на всю катушку.
— Ну что ты, Поля? Разве может судья так разговаривать?
— Однажды я уже была в народном суде, когда там слушали дело десятника Клевцова за нарушение техники безопасности, и слышала…
— Вот ты и попалась: как же мог судья спрашивать у Клевцова о хулиганстве, если тот обвинялся за нарушение правил техники безопасности.
— Вначале было дело о хулиганстве, а потом уже судили Клевцова. Так-то!
— А кто был судья? Панас Юхимович?
— Не-е. Какой-то лысый дяденька.
— Это заместитель из народных заседателей, и он, конечно, не все знает о том, как вести себя в роли председательствующего. Но ничего, научится.
Мы спорили и смеялись, и ничто, никакая квартира, не висела над нами дамокловым мечом…
А теперь почему-то все изменилось. И наше будущее вроде бы и не волнует Полину. Наверное, это пройдет. Просто она не в настроении, и я некстати затеял этот разговор о переезде.
— Ладно, Поля, — примирительно сказал я. — Насчет квартиры еще точно ничего не известно. Это дело будущего. А сейчас нам надо решить основной вопрос: переходить мне на новую работу или нет?
— Ты уже решил, чего же спрашиваешь?
— Я хочу знать твое мнение.
— Поступай, как считаешь нужным.
— Стало быть, мне можно давать согласие?
— Но учти: по чужим углам я скитаться не намерена.
— Опять квартира!
— А ты не повышай голоса! — рассердилась Полина и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.
Дальше вести разговор было бесполезно. Мое желание спокойно обсудить с женой предложение Подопригоры не сбылось. Ну и ладно: она будет поставлена перед свершившимся фактом и переезд примет как должное. И на новом месте жизнь у нас пойдет по-новому. На это я очень надеялся.
Квартира была обещана. Не сразу, а через некоторое время (какое именно, Подопригора не уточнил). Мне как-то неудобно было ставить одним из условий, по понятиям Полины — главным, срочное обеспечение жильем. Я считал, что основное и принципиальное во всем этом — моя способность осилить новые обязанности. Подопригора был уверен, что я подхожу на должность члена областного суда: «У тебя есть жизненный опыт: воевал, работал проходчиком, имеешь высшее образование. К тому же, и в народном суде зарекомендовал себя с лучшей стороны». Его уверенность передалась и мне. «А почему бы и нет?» — спрашивал я себя, подстрекаемый честолюбивыми мыслями.
О предложении председателя я помалкивал: моя кандидатура могла и не пройти. Но, оказалось, прошла. Это я почувствовал по тому тону, с которым обратился ко мне Ткачев на сессии городского Совета.
— Неужели у тебя, Михаил Тарасович, в Терновске мало дел? — спросил он, но его бас не был осуждающим, скорее всего он был шутливым. — И не возражай — мало, особенно после того, как нам в город дали единицу народного судьи. Тебе надо объем побольше и помасштабнее. Как говорится, большому кораблю…
— Мне предложили пуститься в это плавание, — мягко прервал я секретаря горкома, — хотя я и не считаю себя тем кораблем, на который вы, Денис Игнатьевич, намекаете…
— Не надо скромничать: ты уже не тот зеленый юрист, каким был когда-то… Подопригора называет тебя маяком.
— И вы не возражаете против моего перевода?
— Представь себе, нет: кадры должны расти.
Я как-то не подумал раньше, что стал «кадром». Впрочем, обижаться не на что: так уж заведено называть тех, кого увольняют и принимают на работу, понижают и повышают. Меня переводили. Но было ли это повышением — затрудняюсь сказать. Председатель городского народного суда и член областного суда — эти должности и сходны между собой и в то же время различны. И в Терновске, и в Углеграде основной обязанностью было и останется — решать дела. Однако в областном суде, в отличие от народного, строгое разграничение обязанностей. Там две судебные коллегии — по уголовным и гражданским делам. Я буду в одной из них, и, значит, объем моей деятельности не станет шире, как об этом говорил Ткачев. Мне придется специализироваться в каком-то одном направлении. Зато само это направление более точное и объемное. Если народный судья порою что-то может представлять односторонне, то член областного суда обязан во всем разбираться до тонкости, досконально знать закон и уметь его правильно применять.
Я сидел в сессионном зале, краем уха слушал ораторов, но все мысли были о новой работе. После разговора с Ткачевым не оставалось сомнений в том, что мои дни в Терновске сочтены. И эта мысль щемящей болью отдавалась в сердце.
Кассация
В кабинете нас трое. Напротив меня Купченков. Он широколиц, с пышной темной прической, две глубокие морщины пересекают его узкий лоб. Он из тех судей, кто придерживается золотого правила: семь раз отмерь, а один — отрежь. Любое дело, даже самое простое, вызывает у него сомнения. Читая протоколы допросов, он видит в них больше того, что там написано. И очень боится что-нибудь пропустить, не заметить ошибку следователя или суда.
Поначалу я не совсем понимал Купченкова: ну чего, скажем, сомневаться там, где подсудимый полностью признает свою вину и есть другие доказательства? Но вскоре я стал в тупик, не зная как быть.
В одном из поселков, которыми окружен Углеград, сгорел кирпичный добротный дом под шиферной крышей. На фото было видно, что остались лишь голые обгорелые стены и по сторонам обуглившиеся деревья. Пожар случился поздней ночью, и семья — девочка шести лет и мать — чудом спаслась. Хозяин Грибовский не ночевал дома, и подозрение пало на него. «Это Дмитрий поджег дом, — первой высказала предположение Жанна Грабовская. — Он угрожал мне в тот вечер, говорил, ты еще узнаешь, кто я такой…»
Грабовского задержали сонного, небритого. Всю ночь он провел на лавочке в сквере. От него разило перегаром. «Это вы подожгли дом?» — спросил следователь. «Кто вам сказал такое?» — удивился Грибовский. «Ваша жена. Она вырвалась из пламени раздетая», — «Так ей и надо», — зло сказал Грабовский. Он сознался, что поджег дом. Ему не верили, требовали подтверждений. «Канистру из-под бензина нашли?» — спросил он. Действительно, на том месте, где была веранда, валялась искореженная огнем канистра. «Я пришел ночью, разлил бензин на полу веранды и поджег», — пояснил Грабовский. Экспертиза специалистов-пожарников не исключала, что причиной пожара мог явиться поджог.
Я внимательно читал страницу за страницей, и выяснялась неприглядная картина отношений между мужем и женой. «Дмитрий меня дико ревновал, — показывала в суде Жанна Грабовская. — Я иногда задерживалась в институте, где работала лаборантом: вечерние занятия, общественные поручения, да и вообще мало ли может быть причин, чтобы вовремя не прийти домой… Дмитрий, как обычно, забирал из садика нашу дочь, готовил обед, занимался стиркой. Но ревность довела его до того, что он все забросил, начал пить. Хорошо, что мама помогала мне. Но в прошлом году она умерла. После этого мы помирились с мужем, он перестал выпивать, но ревность не прошла. В тот вечер накануне пожара я задержалась на работе и поздно пришла домой. Дмитрий встретил меня бранью, всячески оскорблял неподобными словами, а потом ни с того ни с сего оделся и ушел… Было это в первом часу ночи. А под утро мы сгорели. Я считаю, что это он поджег дом, чтобы отомстить мне».