— И еще одно обстоятельство: нужен повод, чтобы тебя вызвать в суд. Допустим, при допросе Шурина признается, что ты бывал на квартире у Ковшова…
— Она этого никогда не сделает. Я пришел к вам без ее ведома.
— Но перед судом она должна быть правдива, иначе ей грозит ответственность за дачу ложных показаний.
— Загадку вы мне задали, Михаил Тарасович. — Он удрученно опустил голову, задумался. — Лана не захочет называть меня и других, кто бывал у Ковшова, это уж точно.
— Ковшов опутал паутиной многих подростков, в том числе и Шурину, и от этой паутины надо освободиться раз и навсегда. Разве этого не понимает девушка?
— Представьте, Михаил Тарасович, что она и сейчас благоволит к Ковшову, и все, что с ним произошло, ей кажется случайностью,
— Тем более ей надо открыть глаза. Она должна понять, что Ковшов аморальный тип и опасный преступник. Он убивал души подростков, и это, как видишь, сказывается сейчас.
Сеня немного успокоился, но мысль о том, что ему предстоит трудный разговор с Ланой, угнетала его.
— А может быть, вы, Михаил Тарасович, поговорите с Ланой? Она вас послушается.
— Мне нельзя в частном порядке встречаться со свидетелями. Но в судебном заседании я, безусловно, попытаюсь убедить Шурину в ошибочности ее мнения, если она к тому времени его не изменит.
Сеня с видом человека, для которого иного выхода нет, чем тот, который ему предлагают, обреченно и глухо спросил:
— Когда Лану вызывают в суд?
— Через три дня — в пятницу.
— Ладно, попытаюсь, — Сеня решительно встал, подал мне руку и вышел из кабинета.
Сразу же после работы Сеня Оберемченко поспешил в магазин к Лане. Против обыкновения она встретила его приветливо и, улучив минутку, когда у прилавка не было покупателей, спросила:
— Что-нибудь случилось, Сеня?
— Откуда ты взяла?
— По твоему лицу вижу.
— Нам надо поговорить, Лана, по тому вопросу…
Она поняла без объяснений и поспешно согласилась:
— Придешь в семь часов в сквер, к памятнику Пушкину.
Оставалось больше часа, но никуда не хотелось идти, и Сеня, очутившись на улице, побрел в сторону сквера. Настроение у него было подавленное и тревожное. Его ждало серьезное испытание. Совсем непросто выступить на людях, изобличая грабителя и в какой-то мере себя. У любого, кто будет слушать его показания, не может не возникнуть вопрос: почему он так долго молчал?! И надо будет оправдываться, хитрить. Ведь нельзя же признать, что боялся, во всем соглашаясь с Ланой.
Она пришла без опозданий. На ней было легкое короткое платье в голубые цветочки, и вся она выглядела невесомой и воздушной. Лишь загорелые руки и ноги несколько утяжеляли ее, делали более земной. Он смерил девушку долгим взглядом и как можно спокойнее произнес:
— Я все рассказал о Ковшове…
— Ненормальный! — Она в ужасе раскрыла глаза, сжимая свои маленькие кулачки. — И кому донес?
— Одному хорошему человеку.
— И что же тебе сказал этот хороший человек? — Она скривила губы в злой усмешке.
— Он считает, что ты во время допроса в суде должна назвать мою фамилию.
— В связи с чем?
— В связи с тем, что я посещал квартиру Ковшова и был с ним знаком.
— И дальше что?
— После этого меня вызовут на допрос.
— И что же ты станешь говорить?
— Правду, как всё было.
— Идиот!
— Ну, знаешь, Лана!.. Ты уж слишком распустила язык. Я ведь тебя не обзываю.
— Потому что не за что.
— Есть. Ты лжесвидетель.
— Ого! Как ты заговорил после посещения своего приятеля!
— Он мне не приятель.
— Тем хуже для тебя!
— Лана, давай поговорим серьезно. — Сеня взял ее за острый локоть, но она с силой оттолкнула его руку.
— Все идет к тому, что ты сам себя посадишь. Туда тебе и дорога! Передачи носить не буду, не надейся!..
— Ах так, — рассердился Оберемченко. — Хватит мне плясать под твою дудочку! До свидания! — Он резко свернул на боковую дорожку и пошел вперед.
Лана стояла как вкопанная. Она не верила глазам и ушам своим, что этот парень, такой преданный и послушный прежде, вдруг взбунтовался. Его надо было задержать, остановить!
— Сеня!.. Сеня!.. — закричала Лана. — Постой!..
Он замедлил шаги, чувствуя, что погорячился. Разговор далеко не окончен, и нужно было добиться, чтобы он принес положительные результаты.
— Бежишь, чтобы первым, как в том анекдоте, заложить меня… А говорил, что любишь!.. Грош цена твоим словам!
— Я и сейчас повторяю, что люблю…
— Тебя невозможно понять: любишь, а делаешь мне неприятности.
— Если кому и будет неприятность, то только мне. Тебя же это никак не коснется.
— Ты наивен, Сеня, как мальчишка.
— Я не понимаю тебя, Лана.
— И не поймешь, раз начал действовать по своему усмотрению.
— Но мой долг и обязанность…
— Красивые слова.
— Нет, Лана, за этими словами — человек, каков он есть…
— Значит, я подонок?
— Не надо обобщать, Лана. Ты хорошая, милая, добрая. Но… — он запнулся, стараясь найти такое слово, чтобы не обидеть ее и чтобы оно более точно отражало его мысль.
— Ну, что же ты молчишь? Говори, я все перенесу сегодня…
— Ты слишком самоуверенная и считаешь, что все решенное тобой правильно.
— В этом ты еще убедишься, Сеня… Я оберегала тебя как могла, но ты сам лезешь в петлю. Что ж, выполняй свой долг. Но только потом не пытайся кусать локоть… Все равно ничего не получится.
— У меня один путь: идти лицом к правде.
— Иди, Сеня, иди… Я тебя не смею задерживать.
Она стояла перед ним взволнованная и сердитая, и в ее глазах было откровенное неудовольствие. Сеня выдержал этот взгляд и спросил:
— Как же ты поведешь себя на допросе?
— Там будет видно…
Как я и представлял, Лана Шурина была тоненькой и гибкой, но в то же время не казалась слабой и изнеженной. В этой девушке угадывалась сила воли, она не теряла самообладания, хотя и стояла перед судом за свидетельской трибуной. Ее показания отличались продуманностью и лаконичностью. Она сообщила о том, что случайно в троллейбусе познакомилась с Ковшовым (он уступил ей место) и несколько раз была на квартире, где он жил. Там было весело, пели песни, рассказывали разные забавные истории, в том числе и анекдоты. Кто еще, кроме нее, посещал ковшовские вечера, Лана и словом не обмолвилась.
Прокурор, полный, с лысой загорелой головой, слушал невнимательно и что-то писал, считая, по-видимому, Шурину второстепенным свидетелем. Но все-таки он задал вопрос:
— Неужто никого из приятелей подсудимого вы так и не запомнили?
— Прошло столько времени, — она виновато посмотрела на прокурора. — И все это было так мимолетно…
— Спиртные напитки пили?
— Очень редко, и только вино.
Адвокат, молодая женщина, мимоходом поинтересовалась:
— Какое впечатление произвел на вас Ковшов?
— Самое положительное.
Прокурор перестал писать и с недоверием посмотрел на Шурину, но ни о чем ее больше не спросил. У заседателей к свидетелю вопросов не было. Настал мой черед попытаться склонить Шурину сказать нам правду. Мне было понятно, что Сене Оберемченко не удалось уговорить девушку, чтобы она дала правдивые показания.
— Вы, надеюсь, понимаете, свидетель, — начал я издалека, — что задача суда состоит в том, чтобы отыскать истину?..
— Вполне, — ответила Лана, скромно потупив глаза.
— И вы нам в этом можете помочь.
Она избегала смотреть мне в глаза, но слева от нее за барьером сидел Ковшов, справа был прокурор, который уже не писал, а слушал, что она скажет, и Лана, беспокойно оглядываясь по сторонам, наверняка думала о просьбе Сени Оберемченко.
— При этом учтите, свидетель Шурина, что никто не собирается применять какие бы то ни было репрессии к тем, кто бывал на квартире Ковшова… И суд обращается к вам с просьбой вспомнить хотя бы некоторых юношей и девушек, описать их внешний вид.
— Но столько времени прошло, — Лана так же, как и на прокурора, посмотрела на меня: виновато и со смирением. И поняла, что это не поможет ей… — Я помню девушку, такая конопатая, ее звали, кажется, Дина… Помню двух парней, Диму и Володю, они вроде бы сидят сейчас в тюрьме… И еще помню, — она запнулась и посмотрела мне в глаза, и я ответил ей взглядом: да, да, говорите… — Сеню, такой долговязый блондин…
— Как его фамилия? — быстро спросил я, не выпуская из своего поля зрения темные тревожные глаза девушки. — Где он работает?
Но в этот момент раздался голос Ковшова:
— Мы ведь договаривались не выдавать друзей…
Лана вздрогнула и замолчала, и Ковшов тоже молчал. Я предупредил подсудимого, что, если он будет нарушать порядок, то суд удалит его из зала. Но это было малым утешением. Лана овладела собой и всем своим видом говорила, что больше ничего не скажет. Теперь надо было по-иному вести допрос.
— Свидетель Шурина, я вам напоминаю, что за отказ от дачи показаний либо за ложные показания вы будете нести уголовную ответственность, — строго предупредил я и, не услышав ее возражений, продолжал: — Если мы узнаем, кто такой Сеня, а я надеюсь, что мы это узнаем, и если подтвердится, что он вам знаком, то мы вынуждены будем сделать определенные выводы в отношении вас…
Она подняла глаза и, глядя мне в лицо, отчетливо сказала:
— Его фамилия Оберемченко. Это добрый и честный парень.
Я с облегчением вздохнул, радуясь за девушку: все-таки она переборола себя! И это было очень важно для нее. В конце концов, мы нашли бы предлог для вызова и допроса Сени Оберемченко, но Лана, дав ложные показания, поставила бы себя в крайне затруднительное положение.
— Спасибо, — поблагодарил я Шурину. — Садитесь, пожалуйста.
Лана вздохнула, быстро повернулась, сошла с трибуны в зал и села на последнюю скамью.
Я предложил участникам судебного процесса высказать свое мнение о необходимости вызова в суд и допроса в качестве свидетеля Оберемченко. Прокурор нехотя поднялся с места, словно говоря, что мы