— Жена переехала в Углеград, и вся наша семья в сборе.
Он ждал, что я еще что-нибудь скажу, но у меня не было желания распространяться о своей семейной жизни.
— Рад за тебя, Михаил Тарасович. Мы, судьи, живем несколько обособленно, все дела да дела… И, к нашему стыду, никто вовремя не пришел тебе на помощь.
«Разве мне можно было тогда помочь?» — мелькнула у меня мысль, но я тут же забыл о ней. Бесполезно рассуждать об этом: пережитое ушло навсегда, и надо думать о будущем.
— Мне и сейчас нужна помощь, — неожиданно сказал я. — У нас в семье четыре человека, и в двух комнатах тесновато… Тем более, что квартиру в Терновске мы сдали.
— Вопрос этот непростой, — с расстановкой произнес Подопригора. — Но решать его надо. Собери необходимые документы, и будем ходатайствовать… Ты сегодня в кассинстанции?
Я кивнул и вышел из кабинета. Меня ждали, чтобы идти в заседание.
Через несколько дней исполком областного Совета народных депутатов утвердил меня членом президиума областного суда. Эта должность вроде нагрузки, почетной и необходимой. Председатель, его заместители и три члена суда — таков состав президиума. Если бы никто не допускал ошибок — президиуму вроде бы и делать нечего. Но в таком сложном вопросе, как отправление правосудия, к сожалению, ошибки случаются. Нам, судьям, часто говорят: не забывайте — за делом живой человек. Однако иногда забывают, без умысла конечно, по незнанию или излишней поспешности. Неправомерные решения наносят ущерб государству и людям. Но для того и существует надзорная инстанция, чтобы можно было исправить ошибку и восстановить истину.
Несколько заседаний, в которых я участвовал, прошли интересно. После того как доложено дело, начинается обсуждение. Каждый член президиума может изложить свое мнение — тут никаких ограничений, полная демократия. И прокурор области, выслушав всех, дает свое заключение. Решение принимается большинством голосов, а при их равенстве протест отклоняется.
Эти правила действуют неизменно, и в них — мудрость закона. Предполагается, что протест не может быть принесен без видимых оснований. Прежде чем он будет написан, изучается дело, анализируется законность и обоснованность судебного решения. Высокое должностное лицо все обдумает и взвесит и только после этого поставит свою подпись под протестом.
И, несмотря на все это, на президиуме порою обнаруживается, что протест — несостоятелен. Недаром в народе говорят: «Ум хорошо, а два лучше того».
Однажды в кассинстанции я был докладчиком по делу Сакович, ее осудили к лишению свободы условно за избиение свекрови Понаморенко. Женщины жили в квартире из двух смежных комнат и враждовали между собой. Все началось после того, как сын Понаморенко расторг брак со своей женой Надеждой Сакович и уехал в Магаданскую область. Понаморенко разлад между супругами объясняла тем, что Надежда плохо вела себя, изменяла мужу, пьянствовала. Трехлетнего сына она отвезла к своей матери и после этого открыла против свекрови «военные действия», пытаясь выдворить ее из квартиры.
Понаморенко — медицинская сестра на пенсии, участник Великой Отечественной войны. В суде она жаловалась: «Сакович своими издевательствами и побоями доведет меня до инфаркта». Соседи подтвердили, что часто слышали шум в квартире Понаморенко, а 15 февраля видели, как она с окровавленным лицом выскочила на лестничную площадку с криком: «Помогите!» Следом за ней выбежала Надежда, но, увидев соседей, вернулась обратно в комнату.
Суд признал виновной Сакович, и кассационная инстанция приговор оставила без изменения. Я не сомневался в законности и обоснованности приговора. Однако и. о. прокурора области усомнился и принес протест, в котором утверждал, что суд неполно исследовал взаимоотношения между невесткой и свекровью, не проверил заявление Сакович, что не она, а, наоборот, Понаморенко создает невозможные условия для совместного проживания. Телесные повреждения у свекрови Сакович объясняла тем, что Понаморенко во время ссоры случайно ударилась о дверной косяк. Эту версию также предлагалось проверить.
Почему появился этот протест? Сакович работала почтальоном, женщина она была бойкая и настырная. Ее жалобы шли в различные учреждения сплошным потоком. Чтобы как-то прекратить этот поток, прокурор, очевидно, и решил принести протест. В конце концов всякое событие — большое или малое — может быть перепроверено.
Особых возражений против протеста у докладчика не было, хотя он и заявил, что повторное судебное разбирательство вряд ли выявит что-либо новое.
Я видел Понаморенко — седую, близорукую старуху с трясущимися руками. Еще один судебный процесс для нее — смерти подобен. К тому же во имя чего защищать неправую сторону? Ведь бесспорно, что Сакович пытается выжить старуху из ее же квартиры. И, отменяя приговор, мы вольно или невольно будем способствовать этому.
Я принимал участие в кассинстанции и поэтому не мог голосовать. Но изложить свою точку зрения мне разрешалось.
— Это дело частного обвинения заслуживает того, чтобы отнестись к нему с особым вниманием. В течение полутора лет Сакович терроризирует больную женщину. Суд встал на ее защиту и правильно наказал дебоширку. Но нам предлагают. — Я посмотрел на прокурора Чернюкова, который сидел с противоположной стороны стола и внимательно меня слушал, — еще раз проверить: не допущена ли ошибка? На мой взгляд, этого делать не нужно. Суд в приговоре сослался на доказательства, подтверждающие виновность Сакович, и в протесте не приводится убедительных доводов, которые бы опровергали эти доказательства. Я прошу президиум протест отклонить!
— Отстаиваете свое определение, — бросил реплику Чернюков. У него была такая манера поддеть выступающего и тем самым ослабить эффект от выступления.
— Совершенно верно: отстаиваю. Это относится к качеству моей работы.
— Она и на фронте была медсестрой? — спросил Подопригора, имея в виду Понаморенко.
— Об этом есть документы в деле, — ответил я, опережая докладчика.
— Собственно, по какому праву Сакович живет в квартире свекрови? — спросила Варченко, член президиума, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Право у нее есть: она вселилась в квартиру как супруга. И расторжение брака тут ничего не меняет, — разъяснил Подопригора.
— Оно, конечно, по закону так, — согласилась Варченко. — Но с моральной стороны тут не все ладно.
Ей никто возражать не стал. Пономаренко, по сути, жила с чужой женщиной, которая причинила немало огорчений ей и сыну. У сына представилась возможность уйти, у Понаморенко такой возможности не было. И суд, на мой взгляд, поступил мудро, избрав Сакович условное наказание. Стоит ей еще раз поднять руку на бывшую свекровь, как незамедлительно последует строгое наказание — и за старое, и за новое преступление. Разве это не ясно членам президиума?
Оказывается, вполне ясно: единогласно протест был отклонен.
Спустя полчаса рассматривалось гражданское дело о признании ордера недействительным и о выселении. Иск предъявило горжилуправление, ссылаясь на то, что квартира Мастакову была предоставлена незаконно: его семья обеспечена жильем (у жены есть дом).
— Какое ваше мнение? — спросил Подопригора, обращаясь к докладчику, члену суда Каравайной, высокой моложавой блондинке.
— Смотря как подойти к этому вопросу, — уклончиво ответила Каравайная. — Дом жене Мастакова достался по наследству, и на него претендуют две сестры. Кроме того, не установлено, что Мастаков действовал недобросовестно, его просьба о предоставлении квартиры была поддержана руководством и местным комитетом орса, и вселился он в квартиру согласно ордеру…
— По-моему, вопрос ясен, — прервал Подопригора. — Кто за протест?
— Мне многое неясно, — возразил я.
— Что именно? — насторожился Подопригора, недовольно уставившись на меня темными стеклами очков.
— Как поступили Мастаковы со своим домом?
— Они продали его, — ответила Каравайная, глянув с беспокойством на председателя.
— Как же они могли продать дом, если на него претендуют две сестры?
Каравайная ничего не ответила, и легкий румянец выступил у нее на щеках. Похоже было, что она волнуется, но из-за чего?
— Вообще-то странная история, — вмешался Якимов. Он сидел недалеко от председателя. Все это смахивает на аферу…
— Выбирайте выражения, Ефим Павлович, — рассердился Подопригора. — Здесь нет ничего такого, что свидетельствовало бы о какой-то сделке. Квартира Мастаковым получена в законном порядке.
— Не совсем, — заметил Чернюков. — Мастаков в очереди не стоял…
— Но есть исключения, — бросил реплику Сазонский, заместитель председателя по гражданским делам. Он был сухощав, лыс и всегда серьезен, даже когда пытался шутить.
— Только одно, — усмехнулся прокурор, — занимаемая должность.
— Кстати, кем он работает? — спросил я докладчика.
— Заведующим базы, — ответила Каравайная. В ее обязанности, как и всякого докладчика, входило отвечать на вопросы членов президиума.
— По-моему, есть такой порядок: прежде чем выделить квартиру, должны проверить степень нуждаемости, — сказал я. — Как было в данном случае?
— Проверка не производилась.
— Но в этом я не усматриваю вины Мастакова, — заметил Подопригора. — И кроме того, прошу учесть, что лично я не знаком с ним и вовсе не учитывал его служебное положение. На базе, где он работает, никогда не был…
— При выделении квартиры допущен ряд грубых нарушений действующих правил, — сказал я, — и президиум не может пройти мимо этого…
Над широким и длинным столом повисла тишина. Ни у кого не было желания высказаться. Подопригора молча протирал очки носовым платком. Глаза его были усталыми и какими-то тусклыми. «Наверное, он снимет протест», — подумал я. Но ошибся. Подопригора водрузил очки на переносицу и властным голосом, который не претерпел изменений, несмотря на возраст председателя, заговорил:
— Прежде, чем подписать этот протест, я все тщательно взвесил и считаю, что выселять семью Мастакова прямо на улицу, а вопрос стоит именно так, мы не можем… Поэтому прошу членов президиума подойти с чувством должной ответственности к разрешению этого дела. И нечего, Михаил Тарасович, представлять все в черном свете. — Он секунду помолчал и спросил: — Какое мнение у товарища прокурора?