У меня было восемь дел, которые я обязан был доложить завтра в судебном заседании, и у Купченкова — столько же дел. Но я всё-таки обратился к нему за советом. Он внимательно слушал меня. И по мере того, как я говорил, две борозды на его лбу обозначались все отчетливее.
— Дело дрянь, — сказал Купченков. — Явных улик нет.
— Но Грибовский признается.
— А если он откажется?.. И потом, что означают его слова: «Она еще узнает, как жить без меня…» Кем он работал?
— Сталеваром.
— И получал, наверное, прилично?
— Да.
— А она?
— Семьдесят рублей в месяц.
— Из родни кто-нибудь есть?
— Никого.
— Он запросто мог упечь себя в тюрьму, чтобы насолить жене и дать ей почувствовать, каково жить одной с ребенком.
— Но это ведь только предположение?
— Конечно.
Грабовский жалобу не подал, хотя ему дали пять лет лишения свободы. Зато подал кассационную жалобу адвокат, защищавший его в суде. Он ссылался на то, что Грабовский лучший производственник, вину свою признал и чистосердечно раскаялся в содеянном, раньше не судился, на иждивении имеет малолетнего ребенка, и просил смягчить ему меру наказания.
«Почему все-таки Купченков сомневается? — думал я. — Ведь даже адвокат согласен с тем, что вина Грабовского доказана». Я отложил дело в сторону и принялся изучать другое. Завтра в 9 часов 30 минут начнется судебное заседание, и надо быть готовым дать ответ на любой вопрос председательствующего и третьего члена суда. Я засиделся в кабинете допоздна.
Жил я в общежитии, в комнате нас было двое. Мой сосед Сеня Оберемченко, высокий блондин, играл на гитаре и тихим голосом подпевал. В мое отсутствие в комнате собирались ребята и девушки, слушали музыку и пели вместе с ним. Но, как только я появлялся, все быстро расходились. В этот раз Сеня был один. Он лежал на кровати в костюме и курил. Форточка была закрыта, и в комнате стоял плотный сизый дым.
— Ты что это, Сеня?.. Так и задохнуться можно. — Я открыл форточку. — Случилось что-нибудь? — Оно вам не надо, — вяло ответил он и повернулся лицом к стене. Я почувствовал, как от него потянуло запахом спиртного. Сеня без сомненья был пьян. В таком состоянии я видел его впервые.
— Подъем! — скомандовал я.
Он даже не повернулся. Я еще громче повторил команду
— Ну, чего вы?.. — Он приподнялся, сел на кровати и протер глаза.
— Разденься и ложись спать! — строго приказал я.
Сеня еще некоторое время сидел молча, свесив голову, потом встал и вышел в коридор. Вернулся он нескоро, когда я уже лежал в постели, и тоже лег спать. Через несколько минут парень негромко похрапывал, но ко мне сон не шел. Я думал о Терновске и Полине. И незаметно для себя уснул. Утром меня разбудили шум и смех в коридоре. Я быстро встал и удивился, что Сеня в кровати. Обычно он уходил рано, восемь часов, а тут вдруг дрыхнет.
— Ты почему не идешь на работу? — подергался его за плечо.
Он открыл глаза, потянулся.
— У меня отгул.
— Вчера по какому случаю выпивал?
— Да так, с одним знакомым.
Он натянул на голову одеяло.
Ефим Павлович Якимов, наш «зам», уже давненько разменял шестой десяток, но это было почти незаметно. Глаза у него были молодые и быстрые, а волосы огненно-рыжие, без единой седины.
Я подробно докладывал дело Грабовского, а Якимов тем временем читал приговор. Не успел я высказать и половины того, что хотел, как заместитель поднял на меня глаза и спросил:
— Что же вас смущает?
— Кроме признания осужденного в деле нет других веских улик, — ответил я. — Купченков тоже сомневается…
— Учтите, Михаил Тарасович, что Купченков всегда сомневается, — прервал он и, возвращая мне дело, добавил: — Это не тот случай, когда надо отменять либо изменять приговор. Народный суд пришел к выводу, что Грабовский виновен. Почему же мы должны не доверять суду? Или, по вашему мнению, он допустил какие-то ошибки?
— Ошибок, как таковых, нет. Но оценка доказательств произведена односторонне.
— Ну, знаете, Грабовский говорит: «Я поджег дом», а мы ему в ответ: «Извините, вы не поджигали…»
— Следовательно, вы считаете, Ефим Павлович, что приговор надо оставить без изменения? — напрямик спросил я.
— Этот вопрос должна решить судебная коллегия, — уклонился от категоричного ответа Якимов.
— Понятно, — сказал я и поднялся, чтобы уйти. Но Якимов меня остановил.
— Это неплохо, что вы критически подходите к материалам дела. Но в данном случае некуда деваться от того, что поджигатель сознался и кассационной жалобы не подал. Значит, есть еще у него совесть, чтобы не просить снисхождения за такое тяжкое преступление, как поджог…
Все мои сомнения как будто рассеялись, и я вернулся к себе в кабинет. Купченков оторвался от бумаг, спросил:
— Что посоветовал зам?
— Он считает, что Грабовский осужден правильно.
— Вполне возможно, — пожал плечами Купченков и ничего больше не сказал.
Я взял под мышку дела и отправился на первый этаж в зал, где должно было состояться судебное заседание.
В кассационной инстанции могут выступать адвокаты по поручению осужденных или их родственников, сами осужденные (если они не под стражей), потерпевшие, а присутствовать — все желающие. Если по делу принесен кассационный протест, то его поддерживает прокурор. Он также дает свое заключение по жалобам потерпевших и осужденных.
Кассация — это своего рода суд над доказательствами. Не обвиняемые и свидетели лично убеждают судей, а протоколы допросов и очных ставок, всевозможные документы: накладные, заключения и акты, справки, ходатайства, жалобы.
Председательствовал член суда Калина. Медлительный и тучный, он сидел за длинным столом в самом центре, как гора, и внимательно, невозмутимо слушал выступающих. Третьим судьей была Клара Матвеевна. Вначале зал, вмещающий человек пятьдесят, был полон. Но с каждым рассмотренным делом людей в зале становилось все меньше.
Калина тягуче и нудно объявлял определения, но к его не совсем разборчивым словам внимательно прислушивались. Чаще всего он произносил: «Приговор оставить без изменения, а кассационные жалобы — без удовлетворения». Адвокаты, с которыми не согласились, уходили с плохо скрываемым разочарованием, а то и недовольством, будто говоря: мы еще не сказали своего последнего слова. Осужденные и их родственники не скрывали своего огорчения, слез. Но когда Калина провозглашал: приговор отменить, либо изменить, — тут обстановка резко менялась. Нам благодарно улыбались, говорили: «спасибо…» Впрочем, бывало и такое, когда одни радовались, другие возмущались.
В суде всякое бывает, здесь интересы и желания людей часто не совпадают и вступают в острое противоречие. И как бы ни были мудры судьи, им не под силу до конца убедить неправых.
Еще в начале заседания я заприметил в зале женщину с заплаканными глазами. Она все время смотрела на нас, судей, и было такое впечатление, что у нее вся надежда на те слова, которые произнесет Калина.
— Будет слушаться дело Грабовского, — объявил председательствующий.
С места поднялась женщина с заплаканными глазами. Это была Жанна Грабовская. Она, как потерпевшая, имела право выступить. «Неужели будет возражать против жалобы?» — подумал я и тут же отверг это предположение. Вид Жанны Грабовской — согнутые плечи, растерянный взгляд и дрожащие руки — говорил о том, что она будет просить за мужа.
Я доложил материалы дела, сделав акцент на том, что Грабовский вину свою полностью признал и сам кассационной жалобы не подал.
— Что вы желаете сообщить суду? — обратился Калина к потерпевшей.
— Освободите его! Он не виноват! — сдавленным голосом произнесла Жанна Грабовская.
— Ясно, садитесь.
— У меня будут вопросы, — сказал я.
Калина глянул на меня с удивлением: какие еще могут быть вопросы?
— В суде вы заявили, что муж поджег дом. Почему?
— Это я со зла… А потом, когда успокоилась, стала думать и поняла: не мог Дмитрий поджечь дом, ведь в нем каждая досточка им приделана, каждый гвоздь его руками вбит…
— Тогда почему же он сознался в поджоге?
— Дмитрий очень ревнивый, он отомстил мне… Я с ребенком сейчас одна, и нам трудно жить…
«Купченков как в воду смотрел», — подумал я.
— Отчего же тогда дом сгорел?
— У нас электропроводка искрила, может, от этого…
— Вы говорили об этом следователю?
— Я осталась одна с дитем, мы были разутые и раздетые… Вот и не вспомнила.
— Вы были на свидании с мужем?
— Зачем это? — прошептал Калина, наклоняясь ко мне.
Я пропустил его замечание мимо ушей.
— Я ходила на свидание в изолятор, но мне сказали, что муж не желает со мной разговаривать. Так я и ушла ни с чем.
— Возможно, ему было стыдно встречаться с вами? — вмешался Калина.
— Не знаю.
— Ну вот видите, гражданка Грабовская, у вашего мужа есть еще совесть, а это хороший признак, — нравоучительно сказал Калина. — Садитесь, пожалуйста.
У меня еще были вопросы к потерпевшей, но я промолчал: не хотелось идти наперекор председательствующему, да и, кроме того, — сколько не спрашивай Жанну Грабовскую, а ситуация не прояснится.
Прокурор, молодая женщина в ярком платье, мало походила на строгого блюстителя закона. Она посмотрела в свои записи и коротко сказала:
— Вина Грабовского полностью доказана материалами дела, и я прошу судебную коллегию приговор, как законный и обоснованный, оставить без изменения.
— Суд удаляется на совещание, — поспешно, в несвойственной ему манере, произнес Калина и первым поднялся из-за стола. Мы ушли в совещательную комнату.
Не ожидая вопросов Калины и Клары Матвеевны, я заговорил первым:
— По-моему, точку в этом деле ставить рано. Не исключено, что Грабовский мог себя оговорить.
— На следствии мог, — согласился Калина, — но в суде — извините.