— Нам надо поговорить, Поля…
— О чем же? — насторожилась она.
— Меня рекомендуют в члены Верховного Суда…
— И ты уже дал согласие?
— Пока еще нет.
— Я знала, что рано или поздно всему придет конец… Что ж, Миша, держать тебя не стану.
— Поля, нам надо поговорить серьезно.
— О чем говорить?.. Мама несколько раз в году ездит в свою деревню, чтобы проведать подружек и побывать на могиле отца. Я ведь не могу ее этого лишить.
Доводы были серьезны, но не настолько, чтобы их не преодолеть.
— Мама может и из Киева ездить в свою деревню.
— В ее возрасте? Нет, Миша… И потом климат ей менять противопоказано. Ты ведь знаешь, что она не здорова.
— Я об этом как-то не подумал.
— И не к чему тебе задумываться: поступай, как находишь нужным. И поверь, ты не услышишь от меня ни слова упрека.
В это время в комнату вошла Клавдия Ивановна, за ней бежала вприпрыжку Катя и требовала дать ей нарядную куклу Машу, которую я купил ко дню рождения, но она была спрятана на шифоньере в спальне.
— Ты все куклы занехаила, а Машу не получишь, — отчитывала внучку бабушка. Но, глянув на нас, она заприметила что-то неладное и, останавливаясь на пороге, спросила:
— Повздорили?
— Мишу повышают по службе, — ответила Полина. — Ему предложили должность члена Верховного Суда.
— Верховного?.. Батюшки мои, как высоко тебя хотят вознесть! А не упадешь с такой-то высоты?..
— Полина против моего повышения.
— Миша, ты говоришь неправду, я не против.
— Но ты ведь сказала, что вы не сможете поехать со мной?
— А почему бы тебе и не поехать, доченька? А я останусь с Катей.
— Мама, это не серьезно! — недовольно произнесла Полина и, взяв Катю за руку, вышла из комнаты.
— Вот я уже и несурьезная, — обиженно сказала Клавдия Ивановна. — Хотя и век свой, считай, прожила…
Свои размолвки с дочерью она всегда поверяла мне, и в этот раз хотела найти себе поддержку. Но как я мог поддержать? Ее желание остаться с Катей, конечно же, нереальное. Малышке нужна мать, прежде всего. Да и я привязался к девочке и не представляю, как бы мог обходиться без ее чистой детской улыбки и нехитрых рассказов.
— Тут, мама, надо все хорошенько обдумать, мы не можем дробить семью на части. Если переезжать, то всем вместе.
Клавдия Ивановна присела на стул, положила загорелые жилистые руки на колени и задумалась. Она молчала минуты три, потом сказала.
— Нет, Миша, от своего старика никуда не поеду, помирать буду здесь. Схороните рядом с моим… Вы езжайте, а я вернусь в Стожково, в своей деревне меня завсегда примуть.
Это был, пожалуй, единственный выход из положения. Но Полина будет против, да и мне совесть не позволяет обречь старушку на тоскливое одиночество. Как же быть, какое принять решение?
Поздно вечером, когда мы легли спать, Полина обняла меня горячими руками и прошептала:
— Мишенька, родной, нам так хорошо живется, так хорошо!.. Зачем же еще стремиться к чему-то?..
Действительно, зачем? От добра добра не ищут. Все это, безусловно, правильно. Но есть еще долг и обязанность, от которых я не могу уклониться. Если скажут, что непременно надо, разве позволительно будет рассуждать и ссылаться на семейные трудности? Что значат интересы Клавдии Ивановны по сравнению с тем высоким долгом, к исполнению которого меня призывают?
Эти вопросы вертелись у меня в голове, но я не стал задавать их Полине. Она переживает не меньше, и незачем усугублять ее переживания.
— Предела хорошему нет, — ответил я после долгой паузы. — А ты, Поля, хочешь остановиться, хотя диалектика учит, что движение неодолимо.
— Мы будем совершенствовать наше счастье, а это не противоречит диалектике. И обществу — тоже. А посему давай лучше спать. Мне завтра к восьми.
* * *
Утром, уходя на работу, Полина поцеловала меня и, не отводя взгляда, сказала:
— Если иначе нельзя — соглашайся.
— А семья наша как же?
— Будут, конечно, сложности, но в конце концов все уладится.
У меня отлегло от сердца: как бы ни решался вопрос о моем переводе, можно надеяться, что Полина будет со мной заодно. Я мог, не проявляя нервозности, спокойно разговаривать с председателем и, если иначе нельзя, — это хорошо решила Полина, — дать свое согласие.
В этот день мне не удалось поговорить с Кучеренко, он выехал в район. И у меня появилась некая отсрочка, а с нею и время для размышления. Однако не было ни минуты, чтобы остаться наедине с собой. В срочном порядке я изучал дело Богрова, и все мое естество восставало против варварства и дикости обезумевшего ревнивца.
Богров ножницами пытался заколоть в детской коляске двухлетнего мальчика. Он нанес удар и пробил одеяло, но, к счастью, только оцарапал тело ребенка. В этот момент к Богрову бросилась мать и оттолкнула его от коляски, и тогда он попытался ее убить. Женщина схватилась за ножницы обеими руками и, хотя удар пришелся в грудь, он был ослаблен и жизнь потерпевшей спасена.
Богров женился в тридцать два года на молоденькой девушке Зине. Вместе они прожили около двух лет, и не было в их доме согласия и счастья. Богров работал слесарем в гараже. Зина — машинисткой. Они постоянно ссорились. Получалось как-то так, что им не хватало на жизнь заработка. Муж обвинял жену, что она плохая хозяйка. Зина, в свою очередь, не молчала, предлагая мужу самому вести домашнее хозяйство. Богрова это сердило. «Зачем я тебя держу!» — кричал он. Но особенно неспокойно у них было, когда Зина вовремя не являлась домой. Ей часто приходилось оставаться после работы, печатать срочные материалы. Богров не верил оправданиям жены, оскорблял ее. Но потом они мирились, и все шло гладко до следующей ссоры.
Однажды Богров сказал: «Поеду туда, где золотишко моют, авось разбогатею». «И зачем нам богатство, — возразила Зина. — Живем ведь не хуже других…» «Не хватало еще, чтоб хуже». И он уехал. Писал изредка, денег или там подарков не присылал.
Тем временем Зина родила сына. Когда Богров приехал, сыну было восемь месяцев. «Кто же это тебе постарался?»— спросил он. «Не твое дело», — ответила Зина. Дом принадлежал Богрову, и Зина спросила: «Мне уходить?» Богров сразу ничего не ответил, долго молчал, потом глухо произнес: «Живи».
Богров привез много денег и полгода нигде не работал, приводил в порядок сад, ремонтировал дом. «Он постарел, — давала показания Зина, — как-то весь высох, и стал еще более скупым и желчным. За каждый истраченный рубль я отчитывалась».
К ребенку он питал глухую неприязнь. За все время, что они жили вместе, и пальцем не дотронулся до него. Мальчик стал произносить: «Папа…» В ответ Богров ворчал: «Волк тебе папа…» Зина все больше склонялась к мысли, что надо уйти из этого дома. Ее сдерживала боязнь, что с ребенком будет трудно найти квартиру, к тому же зарплата у нее была небольшая.
Перед тем, как случилось несчастье, они две недели не разговаривали. Зина, наконец, нашла комнату, чтобы переехать туда с сыном, и сказала об этом Богрову. Он заявил, что она никуда из дому не уйдет. Началась ссора. «К хахалю бежишь!» — кричал он. С тем, кто был отцом ее ребенка, она порвала давно. Но тут в отместку, не владея собой, сказала: «Угадал… К нему!» — и схватила сына. Он вырвал ребенка из ее рук, бросил в кроватку…
Я листал страницы, и они жгли мне пальцы. Богрова ослепила ревность, но это ни в коем случае не смягчало его вины. Я по сути уже вынес решение, вопреки категоричному велению закона о том, что никто не может быть признан виновным в преступлении, иначе как по приговору суда; только суду дано право решать, что смягчает либо отягчает вину. Во мне говорил человек и молчал судья. И если не умерить свои страсти, то садиться за судейский стол ни в коем случае нельзя.
То, что натворил Богров, можно расценить лишь однозначно: снисхождения не заслуживает. Иного яне мог себе представить. В этой ситуации выход был один — отказаться от дела.
Я пошел к заместителю Якимову. Он был у себя в кабинете, разбирал почту.
— Ефим Павлович, дело Богрова слушать не могу, — сказал я и положил увесистый том на стол, — потому что…
— Конечно, — поспешил прервать меня Якимов, — вы уже не успеете рассмотреть его, — указал он глазами на дело. — Что ж, поздравляю с повышением…
— Спасибо. Но мне оно не нужно…
Якимов откинулся на спинку кресла, его глаза недоверчиво прищурились.
— Не надо скромничать. Попасть в верховный судебный орган мечта каждого юриста.
— Иногда мечты сталкиваются с прозой жизни и рассеиваются как тот дым…
— Тогда почему же вы отказываетесь от дела?
— Я не могу быть беспристрастным по нему.
— И правильно: надо строго осудить негодяя Богрова.
— Я тоже так считаю.
— Вот вам и карты в руки.
Я не мог рассказать Якимову все то, что мешало мне сохранить объективность и беспристрастность, — слишком уж личным и потаенным оно было.
— И дело-то совсем легкое, — продолжал уговаривать Якимов, — доказательств полно.
— Я прошу вас, Ефим Павлович, забрать у меня это дело и дать взамен самое сложное и запутанное по доказательствам.
— Коли так, пожалуйста… Я приготовил для Купченкова трехтомное дело об изнасиловании. Приговор по нему уже отменялся Верховным Судом, и дело возвращалось на доследование.
— Согласен.
Я вышел от заместителя с хорошим настроением: дело Богрова будет рассматривать беспристрастный суд и решит его справедливо.
Незадолго до конца дня мне позвонил Сеня Оберемченко.
— Уезжаю, — скороговоркой произнес он. — До свидания!
— Куда? — удивленно спросил я. — Зачем?
— Иначе нельзя, Михаил Тарасович… Я уезжаю в Новочеркасск.
— А институт?
— Я договорился о переводе. И работу нашел на стройке — буду прорабом.
— Как на этот переезд смотрит Лана?
— Она не возражает.
— И это все?
— Для меня — не мало. Жить в одном городе с Ланой, видеть ее, говорить с ней — это уже счастье.