— Ничего тут не найду…
— Что случилось, Сеня?
— Да говорю ж вам, чайник…
— Ладно, ложись. И побыстрее!
Он послушался, молча разделся и лег спать. Когда я проснулся утром, Сени уже не было, его кровать аккуратно заправлена. Против обыкновения, мне утром хорошо спалось, и я не слышал, как парень уходил на работу. Но уже сам факт, что он не прогулял в этот день, меня успокоил. Однако комендант общежития Тамара Николаевна всполошилась.
— Что же это получается, Михаил Тарасович? — с неудовольствием обратилась она ко мне. — Сеня Оберемченко от рук отбился, а вы — ноль внимания…
— Что случилось, Тамара Николаевна? — спросил я, чувствуя, что речь пойдет о ночном похождении Сени.
— Вчера он пришел тепленький. Разве не заметили?
— Он меня разбудил, был навеселе. Но по какому случаю, не рассказал.
— Вот то-то и оно. Молчит. Но замечаю я, что наш Сеня переменился. В общежитии он сторонится ребят, гитару в руки не берет. А вечерами где-то пропадает. Я спрашивала, а он говорит: то в кино был, то на концерт ходил… Но вижу по глазам — врет.
— Мало ли где парень бывает.
— Негоже так рассуждать, Михаил Тарасович. За молодых мы в ответе. Свихнется, а тогда что?.. И вот его я предупредила строго-настрого: еще раз явится пьяный — по головке не погладим… И вас попрошу присматривать за ним.
— Постараюсь, — пообещал я.
Однажды Александр Ковшов услышал кем-то произнесенную фразу: «Юные души, как воск, из них можно лепить, что угодно…» Фраза запомнилась, и он при каждом удобном случае брался за «воспитание» подростков, родители которых этим заниматься не хотели.
За двадцать пять лет жизни Ковшов работать не научился. Ему нравились праздность и веселье. Особенно он любил компанию, во главе которой восседал собственной персоной с гитарой. Мальчики, слушая его, млели от восторга.
Ковшова все звали Саша (так он хотел) и приходили к нему на квартиру запросто, в любое время. В доме на улице Заводской организовался своего рода клуб. Пили там умеренно, в основном вино, которое приносили ребята. В квартире бывали и девушки, совсем юные, в коротеньких юбчонках, дымили сигаретами и не сводили глаз с Саши. Для них он был кумиром.
К Александру Ковшову попал и Оберемченко. Они познакомились случайно в сквере недалеко от общежития. Сеня в одиночестве тихо щипал струны гитары и подпевал себе. К нему подсел Ковшов, немного послушал, а затем сказал:
— Фальшивишь малость, парень, — и, протягивая руку, попросил: — Дай-ка, я попробую…
Сеня Оберемченко чуть помедлил, оглядывая незнакомца, — модная прическа, красная рубашка и доверчивый веселый взгляд, — все это нравилось, и он протянул ему гитару.
Ковшов попробовал струны, чуть-чуть подкрутил колки и, прикрывая один глаз, заиграл знакомый романс, потом тихо стал подпевать: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…»
Когда он кончил, Сеня восхищенно произнес:
— Да вы артист!
— Всего лишь любитель.
Они разговорились. Сеня сообщил, где он работает, пожаловался на скуку в общежитии.
— Ты приходи ко мне, — пригласил Ковшов, — причем в любое время дня и ночи. Я ведь пока не служу.
— Чего так?
— Ничего подходящего не попадается. И кроме того, после Севера надо акклиматизироваться.
Сеня уже давно мечтал о Севере, где громоздятся льды и полыхает полярное сияние, и проникся еще большим доверием к новому знакомому. В следующий вечер он появился у Ковшова на улице Заводской. Там были три подростка и две девушки. Одна маленькая, конопатая, подстриженная под мальчика. Зато другая — полная противоположность: стройная, с распущенными темными волосами. Девушкам было лет по семнадцать. Сеня подумал, что проводить с ними время совсем неинтересно. Все-таки ему уже скоро двадцать один.
Ковшов не стал представлять присутствующих, а только сказал:
— Знакомьтесь…
Сеня пожал руки подросткам, девушки назвали свои имена.
— Дина, — поспешно сказала конопушка и села.
Но другая, с распущенными волосами, не встала с места, а пристально посмотрела на него и певуче произнесла:
— Лана.
«Странное имя, — подумал Сеня. — Впрочем, мне-то что до этого… Я пришел к Саше». Он сел на стул у открытой балконной двери, удивляясь скромному виду комнаты. Здесь было хуже, чем в общежитии. Старый шкаф, продавленный диван и несколько стульев, а на стенах вылинявшие обои с бледно-розовыми цветочками — вот и вся обстановка.
Сеня был разочарован и не мог понять, какой интерес Ковшову, побывавшему в северных льдах, просиживать вечера с этой малышней? Кроме, конечно, Ланы…
— Сегодня у нас людей не густо, — сказал Ковшов, выходя с кухни. У него в руках было две бутылки вина. — Но ничего, здесь непусто. — И он поставил вино на стол.
И вдруг Дина вскочила со стула, метнулась в прихожую. Слышно было, как она шуршит бумагой, Через минуту девушка появилась с коробкой конфет и положила ее рядом с вином. Коробка была большая и красивая.
— Это— нам? — спросил Ковшов. — И откуда?
— Ассорти, — хихикнула Дина. — У Ивана Петровича достала.
«А я с пустыми руками», — огорченно подумал Сеня и встал.
— На минуту отлучусь, — сказал он.
— Куда? — спросил Ковшов.
— В магазин.
— Юноша, сядьте, — повелительно сказала Лана. — Ваша очередь еще не подошла.
Они выпили вина, Ковшов взял гитару, провел рукой по струнам и, закрывая левый глаз, запел: «Люблю, люб-люблю, люблю, больше сказать ничего не могу…» Он переходил на шепот, взрывался, и гитара согласно с ним затихала и звенела во всю силу своих струн.
Сеня смотрел на Лану, и сердце у него сжималось от неведомой щемящей грусти. Ему хотелось так же, как Саша, произносить одно-единственное слово: люблю!..
Но песня кончилась, струны дрогнули и замерли. Ребята и девушки громко захлопали, заговорили наперебой, восторгаясь и песней и исполнителем.
— И где ты, Саша, откопал такой шедевр? — спросила Лана, глаза у нее горели, на бледных щеках выступил румянец.
— Это французская песенка, — смеясь ответил Ковшов. И, увидев, что Сеня почему-то невесел, сказал: — Слово предоставляется нашему новому другу…
— Не надо слов, — подхватилась конопушка. — Лучше песню.
— Наш друг Сеня и поет и играет.
В тот вечер Сеня вернулся в общежитие после двенадцати и был замечен комендантом общежития Тамарой Николаевной. Он засиделся у Ковшова допоздна и выпил лишнее. Пришлось проводить девушек, сначала Лану, а потом Дину. Лучше бы наоборот! Ему так хотелось остаться с Ланой наедине и расспросить её о том, кто она и почему бывает на вечеринках на улице Заводской. Здесь никто не распространяется о себе, кругом какая-то непонятная таинственность.
Сеня стал бывать на квартире у Ковшова. Там появились новые незнакомые парни и девчонки, но Лана почему-то не приходила. Тогда он спросил у Дины, где ее подруга.
— У Ланы конфликт с предками. Они что-то пронюхали и компостируют ей мозги, — хохотнула девушка. — Но не отчаивайся, она придет. И улыбнется, но не тебе…
Он ходил, как хмельной, все ждал девушку, даже пытался пойти к ней в школу, но конопушка сказала: «Еще чего надумал: пугать педколлектив. Они там все чокнулись на воспитании…»
Наконец Лана появилась. Весь вечер Сеня не сводил с нее глаз, играл и пел только для нее. Однако она как будто не замечала этого или делала вид, что не замечает. Так повторилось несколько вечеров. Он пытался объясниться, но Лана недовольно оборвала его на полуслове:
— У меня в голове экзамены на аттестат зрелости, а ты — про любовь… Кощунство…
Сеня этому не поверил. Он чувствовал, что в сердце Ланы — другой, с которым ему трудно соперничать. Трудно, но можно. Кто он такой, этот Ковшов? Тунеядец, если не хуже. Говорит о Севере, а сам его, наверное, и не нюхал. Живет в квартире тетки, которая поехала погостить к дочери. Боится милиции. Подозрительный тип. И чего только нашла в нем Лана? Надо было потолковать с ним, чтобы оставил девушку в покое. В квартире, когда там ребята, это невозможно. И Сеня нашел выход. Он предложил Ковшову прокатиться за город на мотоцикле. И тот предложение принял с удовольствием.
— А я не знал, что у тебя есть колеса, — сказал он, когда они расположились в посадке. — Хорошо живешь, старик…
— Не очень, — не согласился Сеня. Он сорвал травинку и начал кусать ее, чтобы унять волнение.
— Тогда откуда же мотоцикл?
— Не в нем дело.
— Ты говоришь загадками. Попробую разгадать: квартиру не дают…
— Не то, — Сеня выплюнул изо рта травинку и сорвал новую. — Ты замечал, какими глазами на тебя смотрит Лана?
— Красивыми.
— И влюбленными.
— Это ее дело… Что до меня, то я недозревших не трогаю. Вот дамочки — совсем другое…
— Саша, милый! Дай я тебя расцелую! — воскликнул Сеня и навалился на приятеля, душа его в объятиях.
— Да чего же ты… да зачем же… — ахал Ковшов, — так и придушить можно.
Успокоившись, оба растянулись на густой траве. Сеня, положив руки под голову, следил за облаками, которые плыли в небе, будто сказочные корабли. В листве деревьев щебетали птицы, в траве на все лады трещали кузнечики. Покой и радость наполняли сердце Сени Оберемченко. Он мечтал о дне, когда приедет сюда с Ланой и они молча будут смотреть на небо, где плывут белые облака.
— А я скоро, может быть, на днях, уеду, — обозвался Ковшов. — И попрошу тебя, Сеня, оказать мне услугу.
— С удовольствием.
— Ты отвезешь меня в Терновск.
— Почему именно туда, а не на наш вокзал?
— Там проходит поезд, на котором я должен уехать.
— Если не секрет — куда?
— Секрет.
Они встретились через три дня у гастронома «Россия», и Ковшов, отведя Сеню в сторону от входа, зашептал:
— Значит, так: ты должен быть как штык у этого гастронома завтра в шестнадцать ноль-ноль и ждать меня. Я прихожу, и мы погоним. С моей стороны возможно опоздание, но с твоей — исключено. Стоять будешь с работающим мотором. Усек?