— Но ведь не назвал, — продолжая улыбаться, возразила бывшая писательница.
Ее поведение злило актрису. Ей хотелось гнева, слез, истерики, а потом прощения и примирения. Как в театре. Ей очень этого не хватало, а собеседница не давала ей почувствовать себя королевой обольстительниц еще раз.
— Если уж разговор зашел об этом, то мне тоже есть в чем признаться тебе, Елизавета. В первом романе твоего мужа описаны наши с ним отношения. Помнишь, героиня выходит замуж за другого, а не за директора завода, хотя и любит его, потому что беременна не от него. Он согласен взять ее и с чужим ребенком, но она — честный человек. Это была я, у меня, как ты помнишь, раньше были тоже светлые волосы. Мы с Сафроновым любили друг друга и хотели пожениться, он, правда, хотел этого сильнее, чем я. Меня же тогда интересовали только мои рассказы. А мой будущий муж Евстафьев, твой партнер, просто взял меня силой после одной вечеринки. Обмывали мою юмористическую пьеску, вышедшую в «Крокодиле». И я была так пьяна от шампанского, что не могла сопротивляться. А Колька Евстафьев давно меня домогался, вот и выбрал удачный момент. И я за него вышла. Не хотела, чтобы у ребенка был другой отец, да и он был красив. Тогда Сафронов от злости женился на тебе и даже посвятил тебе роман. Ты была моей подругой, и он хотел сделать мне больно. Успел даже жениться раньше, чем я вышла замуж. Посчитай, когда родился мой первый ребенок, и поймешь, что я права, — доверительно сообщила Евстафьева.
— Но как же так? — Елизавета Сафронова была жалка и растерянна. Зато ее собеседница довольно и несколько злобно хохотала.
Чуть в стороне лежала третья старушка. Ее лицо было закрыто шляпой, и можно было подумать, что она спит. Но, если прислушаться, можно было услышать, как она тихо смеется под шляпой. Это была Вера Анатольевна Горшкова, жена писателя Григория Горшкова. Она была его женой и матерью его детей, больше никем. Нет, она была еще женщиной. И только она одна знала, кого на самом деле любили и Евстафьев, и Сафронов, как, впрочем, и Горшков. Они любили ее, именно потому, что она была просто женщиной, и с ней они чувствовали себя настоящими мужчинами. Она думала о них, а не о себе и своем творчестве, которое никому не нужно. И еще она думала о детях, и не только о своих, и заботилась о них. Кто знает, что получилось бы из той же Роксаны, если бы не она. Это она вытаскивала малышей из воды, когда во время пикников подвыпившие родители напрочь забывали о них. Это к ней они прибегали, когда именитые матери уезжали на гастроли или в творческие командировки и, несмотря на достаток, забывали купить своему ребенку школьную форму к первому сентября. Она заботилась о них так же, как и об их отцах, которые, хоть и были женаты, могли подолгу ходить с оторванными пуговицами. Она пришивала им пуговицы, помогала в выборе одежды и всегда кормила их, вечно голодных гениев, и они чувствовали, что только она могла бы подарить им в постели настоящую нежность и любовь, которой не могли им дать их жены. Оба, и Сафронов, и Евстафьев, все годы их знакомства умоляли ее развестись с мужем и уйти к ним. Сами же были готовы развестись немедленно и без сожаления. Они были удачливее, чем ее муж, талантливее, богаче. Ее Горшков, хоть и был членом Союза, мало что представлял собой в творческом плане и если как-то и держался на плаву, то лишь благодаря ей. Она подсказывала темы и сюжеты его пьес и рассказов, а часто и писала их за него — тогда-то они и получались интересными. Но, в отличие от так называемых писательниц вроде Тамары Евстафьевой, она не относилась к своему творчеству серьезно, понимая, что интерес читателей к нему мимолетен и недолговечен. И разве не доказало время, что она была права? Кто сейчас вспоминает Евстафьеву или Сафронова, как, впрочем, и Горшкова? А если и вспоминает, то лишь в связи с произведениями, на обложках которых имена их детей. Только дети имеют смысл в жизни, потому что они ее продолжение, только ради них и стоит жить. Так получилось, что всех детей своих друзей она, наравне со своей дочерью, считает своими — они ведь выросли на ее руках. И если она когда-нибудь и думала уйти от Горшкова, то лишь ради них. Конечно, было бы проще заботиться о них, будь у нее больше денег. Тогда бы не пришлось самой шить им школьные платьица — можно было покупать их в магазине и выбирать самые красивые, чтобы ее девочки выглядели лучше всех. Впрочем, они и так выглядели лучше всех, но для этого ей приходилось ночами сидеть за швейной машинкой. И тогда она лучше бы кормила их, больше давала бы витаминов… Но она жила с Горшковым, несмотря на насмешки подруг, потому что всегда помнила — это он, городской писатель, когда-то заметил ее в деревенском клубе, где он и другие приехавшие из области поэты читали свои стихи. Другие только развлекались с такими, как она, много обещали, а потом уезжали, а он отнесся к ней серьезно, увез из деревни, женился, и она поклялась себе, что он никогда не пожалеет о сделанном. Кем бы она была без него? Женой комбайнера? А она, как и любая деревенская девчонка, мечтала о городской жизни. И она вписалась в нее как нельзя лучше; что бы делали эти работники искусства без нее? Без ее доброты и женского ума? А еще когда-то она была красива. Естественной, натуральной красотой. Не то что эта кукла Елизавета, уверяющая всех, что ее волосы всегда были рыжими. Они такими не были никогда. Краску для волос она умудрялась доставать всеми правдами и неправдами даже тогда, когда ее не было у нас в магазинах, умоляла всех «выездных» купить ее за границей и наивно полагала, что никто об этом не догадывается.
— Как повезло твоей Роксане с мужем. — Старушки уже помирились между собой. — Роберт — такой достойный мужчина.
— Да, Роберт — человек достойный по всем статьям, — согласилась мать Роксаны. — И красив, и умен, и талантлив, и так любит и ее, и дочь, мою внучку. Но и твоей Лиле повезло. Владимир тоже отличная партия. Роберт все же раньше не принадлежал к нашему обществу, он не нашего круга: родители — обыкновенные рабочие. А родители Володи Дегтярева скульпторы с именем. И он тоже любит твою дочь. А какие у тебя внуки!
— Да, наши дочки сделали замечательные партии. — Бывшие соперницы наконец нашли общий язык. — Не то что ее. — Тамара Евстафьева кивнула в сторону Веры Горшковой, понизив голос до шепота, чтобы не разбудить «спящую».
— Да уж, ее дочка выбрала — позор, да и только! С другой стороны, кто бы ее еще взял, она ведь не такая красавица, как наши. Зато их сын, Верин внук, занял первое место в конкурсе на самого красивого малыша. Откуда бы мог взяться красивый ребенок у родителей, на которых и смотреть страшно? Как ты думаешь, кто настоящий отец Алика? — спросила Елизавета Сафронова.
— Думаю, Роберт. — Губы писательницы-юмористки опять искривила ироничная усмешка. — Кто в нашем обществе самый красивый мужчина?
— Ты что, как ты можешь такое говорить! — возмутилась подруга. — Роберт без ума от моей дочери, он ей не изменяет. Может быть, это Володя Дегтярев?
— Владимир любит мою Лилю не меньше, чем Роберт твою Роксану. — Старушки опять начали ссориться. — К тому же, — умные глаза писательницы сияли торжеством, — мой зять не так красив, как твой.
— Но он и не урод, как зять Горшковой, — возразила актриса и прибавила ехидно: — Зато их видели вместе в очень пикантной ситуации, когда твоя Лиля уезжала на гастроли.
Тут даме под шляпой очень захотелось скинуть оную и прекратить эту болтовню. Ее охватило негодование. Как они смеют нести такую чушь! Ее внук красив, потому что у него была красивая бабушка, и он унаследовал ее черты. Но она сдержалась и даже не пошевелилась. Пусть болтают, что хотят. Глупые старые сороки. Она не опустится до их уровня. Молчала, когда они спорили по поводу своих мужей, промолчит и на этот раз. Все в прошлом. Сейчас она такая же старая карга, как и они, но, в отличие от них, еще не выжила из ума.
— Так или иначе, а брак Жени Горшковой и Виктора — мезальянс. — Писательница первая пошла на перемирие.
— Да, — приятельницы согласились друг с другом, — это смешно и отвратительно, и никому это не нравится, и ничем хорошим не кончится.
Против последних слов возразить было нечего даже Вере Горшковой. Ей самой не нравился этот брак. Конечно, хорошо, что ее дочери, невзрачной и без особых способностей, вообще удалось выйти замуж. Хотя она иногда и недоумевала, за что талантливый архитектор полюбил Женю, она не считала их брак мезальянсом и была не согласна с теми, кто утверждал, что он женился на ней ради карьеры, чтобы войти в их всемогущественный клан, помогающий друг другу и не терпящий посторонних. Она знала, что Виктор по-настоящему талантлив, а если ты талантлив, то пробьешься и без посторонней помощи. Она считала, что Виктор любил ее Женю, и верила, что он является отцом ее внука. Тем не менее что-то в этом браке ей не нравилось и ничего хорошего она, как и все остальные, от него не ждала.
Бывший актер Николай Евстафьев, седой господин лет семидесяти, сохранивший гордую сценическую осанку, и бывший писатель Иннокентий Сафронов, полный, лысый, того же возраста дружно выуживали из воды огромную рыбину. Евстафьев осторожно тянул леску на себя, стараясь не оборвать, а Сафронов пытался подцепить бьющего хвостом судака сачком. Им было сейчас хорошо и беззаботно, как не было хорошо и беззаботно в повседневной жизни, с напряженной работой и интригами. Время примирило их, вечных соперников, впрочем, считавшихся лучшими друзьями. Григорий Горшков внимательно наблюдал за их возней, деловито помогая ценными советами. Толк в рыбалке он понимал, и ему, в отличие от друзей, везло. Пока они совместными усилиями ловили одну рыбину, у него в ведре плескался уже целый десяток, и здесь он ощущал свое превосходство, чего никогда не было в работе и вообще в жизни.
Вере Горшковой, наконец, надоело невольно подслушивать всякую муру, и она, потянувшись, села, как будто только что проснулась.
— Как спалось, дорогая? — Подруги ласково улыбнулись ей.
Роксана Сафронова-Вершинина, молодая детская писательница, стройная миниатюрная женщина с загорелыми изящными точеными плечиками, каштановыми, подстриженными под мальчика волосами, со вздернутым маленьким носиком, покрытым веснушками, напоминала, несмотря на свои тридцать, пятнадцатилетнего подростка. Она п