По утрам она отводила детей в школу. Филин просыпался поздно, ему на съёмочную площадку к одиннадцати, вылезал из спальни взъерошенный. Красивый. Делал зарядку. Руки вперёд – приседания. Опускался на пол, отжимался. Кошка опасливо подползала под него, заглядывала в лицо.
Варя сидела возле на стуле: Филин не хотел никуда уходить, рядом с ней упражнения делал, только бы не расставаться лишний раз. «Какой же он, – думала Варя, – весь для меня. Мне даже пятки его нравятся вместе с икрами, даже то, как он руки на пояс ставит: вывернув ладони, большими пальцами вперёд».
Филин поднимался к ней, красный, запыханный, смотрел в глаза, целовал над ухом.
Когда дети поступили в институты, Варя и Филин полюбили снимать на зиму дом в каком-нибудь тёплом углу мира, брать собаку и жить там по полгода. У Вари была лучшая работа на земле: она рисовала иллюстрации к детским книгам. Филин писал сценарии, ближе к пенсии актёрствовал уже меньше. Но когда приглашали в какой-нибудь интересный фильм, соглашался.
Внуков народилось четверо. Филин строил им палатки из своих старых пиджаков. Они вместе шагали по асфальту так, чтобы не наступать на трещины. Шторы в гостиной висели тяжёлые, Филин задвигал их, оставляя тоненькую полоску света, и дети ходили по ней, как по канату, с визгом срываясь в пропасть старого паркета.
Каждый раз, когда Варя смотрела на Филина, ей хотелось прикрыть глаза козырьком ладони: он по-прежнему ослеплял её, как солнце. Как и в первый день. Всегда. Если бы её спросили, что такое счастье, она бы сказала: это тяжесть. Тяжесть его ладони в её смятой, как неглаженый хлопок, руке.
– Варечка, вставай, – кто-то теребил её, будил. – Пора завтракать! На яблочко, на!
Бабушка Варя откусила: упругая, хрусткая мякоть.
– Ну иди теперь, иди, – говорила бабушка Валя.
Бабушка Варя глянула на свои руки: гладкие, без пятен и морщин. Маникюр розовый, с серыми точками на безымянном. «Пакет порвался! Молоко!» – бабушка Варя встала и пошла, во сне ли, не во сне, с той волшебной кровати, что стоит в четырнадцатой квартире.
С тех пор бабушка Варя спит каждую ночь как младенец. А бабушка Валя стала её лучшей подругой.
История двенадцатаяКвартира 203(Про зависть)
После бабушки-Вариного рассказа я долго мечтала о любви и даже проговорилась Лиле. Что, мол, Джинни и Гарри Поттеру[26] не завидую, потому что, хоть книжки и хорошие, в их любовь не верится, а вот бабушке Варе – верится.
– Но этого же не было на самом деле, – сказала она. – Всего лишь сон. Чему завидовать?
У вас бывало такое, что вам говорят одно, а вы думаете наоборот? Вот и я подумала: «Что значит “всего лишь”?!»
– Интересная штука, – сказал, отложив джойстик от Xbox[27], папа. Он испытывал новую бродилку про зомби-апокалипсис. – Завидуют ведь не тем, кто счастлив, а тем, кто умеет про это интересно рассказать.
До бабушки Вари я завидовала Марике: у неё в голове росли мешочки воды. Сначала был один. Потом, к шести годам, стало три. Мама Марики мыла полы в салоне красоты, который находится в нашем доме, сбоку от первого подъезда. Наша мама приходит из него с маникюром, стрижкой и ворохом сплетен.
Марика свои капли любила. Она верховодила на горке, забиралась на самую её зелёную пластмассовую крышу и рассказывала нам, что видит внутри своей головы.
– Три синих озера! – говорила она, округло махая руками. – На одном белые птицы, а вода такая прозрачная, что отражения с самими птицами слипаются, похоже, будто много букв зэ. На втором волны чёрные, вода тёплая, как вечерний туман на поле за оврагом. В нём по щиколотку идёшь, и трава режет ноги там, где носки заканчиваются. А третье озеро – волшебное. Я вам про него не расскажу.
Я ждала Сашку с лыжных гор (это было долго ждать – у него зимние каникулы не совпадают с нашими), папу – из магазина (это было ждать пятнадцать минут) и смотрела на балконы. Есть у нас у дома абсолютно белая стена с общими балконами, на которые можно выходить с лестничных клеток. На каждом из них, начиная с десятого этажа – я посчитала, – написано по большой красной букве. Буквы собирались в надпись: «Вика, я ❤ тебя». Я сидела и думала, что, чтобы сделать такую надпись, надо быть верхолазом. Или Неспуном. Или иметь очень длинные руки и не иметь страха высоты, чтобы свешиваться с каждого балкона и писать сверху вниз – и рисковать всем, что есть в тебе: и длинными руками, и смелостью, и любовью к Вике, потому что внизу торчал тяжёлый серый асфальт и поломанные бордюры.
Мимо шли закутанная Марика и много её сестёр. У Марики много сестёр, мешочки в голове и резиновая квартира. Там живут её родители, сёстры, брат мамы с женой, их дочка и бабушка с дедушкой. Квартира разделена на множество комнат перегородками. Марика называет их «ширмы» – словом, от которого пахнет французскими духами.
– Я за ширмой с бабушкой сплю, – говорит она.
Теперь вы поняли? Мы-то спим в обычных комнатах, и за нашими стенами пустота, а к столу от кровати нужно идти долгих десять шагов. И ни у кого, ни у кого из нас, кроме Марики, нет ни одной даже малюсенькой ширмы.
Бабушке я завидовала особенно. Тоже хочу, чтобы моя спала под боком. Но она живёт – страшно сказать – отдельно. А это означает, что никто не раскидает с тобой подушки. Никто не навалит за Лилину кровать укреплений из расчёсок, книг, лего и ватных палочек. Никто не избавится от липких слаймов[28] втайне от Альки.
– Эту надпись Егор с двадцать второго написал! – крикнула Марика.
Сёстры вокруг неё пошли волнами.
– Тебе нельзя кричать! – сказала одна, в платке, выдыхая клубочек пара.
– Тебе нельзя волноваться! – сказала другая, которую весь дом зовёт Большая Роза.
– Тебе нельзя радоваться! – сказала уж совсем глупость третья. Шарф её от дыхания заледенел, и шерстинки торчали иглами.
Они сгрудились на поломанных бордюрах и стали кликать маму из салона красоты. Я уже не смотрела ни на какую надпись на балконах, а смотрела на них. Мама Марики спустилась по ступенькам прямо в лапы толпы. Сёстры снова заволновались и хлынули в двери машины, которую подогнал Марикин папа, глава семейства Кикваридзе и поставщик мушмулы на тридцатый этаж.
– Что тут у вас? – спросил меня мой папа. Он как раз подошёл к окончанию погрузки Марики и сестёр в автобусоподобный автомобиль.
Я не ответила ему. Я спросила:
– Сырки мне купил?
– Забыл, – признался папа и поставил сумку на сугроб. На ней было написано: «Биоразлагаемый пакет» – и ниже: «Приятного аппетита!».
– Женщины! – Марикин папа пожал руку моему. Он курил коричневую сигарету, махал красными руками, зарос синей бородой по глаза.
– Что, уже сегодня? – спросил мой.
– Да, спаси нас всех Господь!
– Ох.
– А что означает слово «биоразлагаемый»? – спросила я.
– Съедобный, значит, – Марикин папа воткнул окурок в штырёк забора. – Висит груша, можно кушать! Скушаешь – всё в порядке с животом будет! Женщины упакованы, мы поехали.
– Удачи вам! – мой папа пожал ему руку.
Через пять дней (Сашку стало ждать на пять дней меньше, чем долго) Марика снова вышла во двор.
– Смотри, какая форма! – она сняла шапку. Голова под ней оказалась побритая, исчезли чу´дные волосы вишнёвого оттенка, вместо них – эластичная повязка. Я пощупала короткую щетину. Та кололась. – Врач сказал, у меня идеальный череп!
– А мешочки с водой? – спросила Анчутка. – У тебя их отняли?
– Я сама дала, – Марика гордо выпрямилась. – Врач сказал, я – уникальное для науки явление. И что им нужно меня исследовать. Поисследуют немного и вернут. Он мне обещал.
– Голова у тебя и правда – идеальный шар, – подтвердила Анчутка.
Мы стояли посреди детской площадки, мёрзли и завидовали её круглой голове.
А вечером пришла мама из салона красоты – с педикюром и радостными глазами. Она обняла нас: Лилу, Альку, меня, Сковородку – и сказала:
– Девочки мои, Марика теперь здорова! А шанс был – один из десяти! Хирург – гений!
Но я ничего не поняла. Я вообще не помню, чтобы Марика хоть когда-нибудь болела.
История тринадцатаяКвартира 277(Сказка сказок[29])
Я люблю ходить на рынок к Фриде. Она для нашей семьи всегда что-нибудь сбережёт: горсть земляники, кисточку винограда, узбекский тонкокожий лимон. Фрида красивая, в чёрных бровях и фартуке. Я к ней со Сковородкой хожу и с багетом. Который меня мама посылает покупать.
Сковородка наша, породы крокозябр, существо очень симпатичное. Хвост у неё трубой. Сашка с покатушек на лыжах вернулся, снега на улице намело барханы. На рынке тепло, лавашем пахнет, плитка блестит. Возле Фриды спор возник: какие апельсины брать? Я люблю с красной мякотью, они сладкие, а Сашка за традиционный вкус, с кислинкой. Один брать такой, один сякой – это мы решили. А третий? Денег-то всего на три – апельсины тяжёлые, как пушечное ядро.
– Фрида, привет! – крикнул дедушка с сумкой на колёсиках. – Внучка моя малину до сих пор помнит. Восьмого марта приедет, целое ведро у тебя куплю!
Вдруг я из-под ушанки увидела соседа нашего, Петра Олегыча. А Сковородка это давно скумекала и уже поставила на него передние лапы. Она в такие моменты на каракулевый воротник похожа. В другие моменты тоже.
– Да, да, – дедушка тянул из её пасти рукавицу. – Признала соседей, язык-то какой алый! Ну, приходи в гости!
Фрида подарила нам четвёртый апельсин, и мы бросились за Петром Олеговичем. На улице темнело, включили фонари, и под каждым словно кто-то через сито муку просеивает. На тринадцатом этаже зажглись окна. Тётя Вася КГБ смотрела во двор, навалившись на подоконник просторным бюстом.
– Пётр Олегыч, а можно вместе со Сковородкой к вам в гости? – попросились мы хором.