Помимо того что Пётр Олегыч живёт с нами на этаже, он ещё и мультипликатор на пенсии. Я один раз была в его квартире и помню лампу, вокруг которой крутился барабан, а по нему скакали лошади. Много-много коней в разных скачущих позах сливались в одного. Я запомнила ту лампу и всё время рассказываю про неё Сашке.
– Прям сейчас? – Брови Петра Олеговича торчали, как верхние усы. Мы мелко закивали. – Ну что ж, пойдёмте! – решился он. – С тебя багет, с меня варенье.
В лифте нам стало неловко.
– А знаете, зачем тут зеркала? – спросил Сашка. – Чтоб, когда трос порвётся, посмотреть и проверить, косячный ты или норм перед смертью.
В квартире мультипликатора пахло давно не стиранной одеждой. Он поставил чайник, охнул крышкой смородинового варенья.
Мы глазели по сторонам. На одной стене висели музыкальные инструменты: гитары, скрипки, виолончели какие-то, не знаю точно. На другой – часы. Домиком – с кукушкой, с маятником – и всякие другие. На третьей – зарисовки простым карандашом. Люди в профиль, в фас и со спины. Идут, бегут, танцуют, сидят. Я заметила даже нас с Саньком на скамейке. На потолке – много-много разных светильников: круглые, вытянутые, с цветочными плафонами. А на полу – башни книг. Некоторые такие высокие – до люстр достают. И всё это миллион лет никто не трогал.
– Ну вот, – Пётр Олегыч поставил перед нами поднос, заскрипел пружинами кровати. Сковородка смущённо прилегла рядом с его ногой. – Чем богаты…
В спальне пыльные корешки книг синих оттенков складывались в высокую волну. Мой палец сам потянулся к книгам и написал: «Пока ты спишь, ежи не дремлют».
Страшней всего когда ты ёжик
бредёшь один через туман
кричишь ло шад ка мед ве жо нок
но все исчезли навсегда[30], —
тут же процитировал своё сочинение Санёк[31].
– Брр, правда страшно, – я пихнула его в бок, – это самый талантливый твой стих!
За спиной у Петра Олеговича висел ковёр с тремя оленями на водопое. Двое опустили скромные головы, а главарь демонстрировал рога. Только они у него были не оленьи, а жучьи.
Мы разломили апельсины. К запахам чая и смородины добавился новогодний, хоть сам Новый год давно прошёл.
– А лампа где ваша? С бегущими лошадьми? – спросила я.
– Анчутка сломала, – Пётр Олегыч щёлкнул выключателем, и на потолке загорелась одна из люстр – с длинными, как у троллейбуса, усиками. – Тоже заходила в гости как-то.
– А это правда, что вы рисовали мультфильмы? – спросил Сашка.
Сосед отхлебнул чаю и поднялся.
– Вот, – протянул он синюю тетрадь. – Художник бывшим не бывает!
Пётр Олегыч надавил на уголок большим пальцем, страницы понеслись перед нами, и смешной человечек с тростью пошёл по краю, расставив носки ботинок в разные стороны и пружиня коленками. Вот он оглядывается, здоровается с кем-то невидимым, расстраивается, что его не поприветствовали в ответ…
– Подождите! – Сашка поймал его руку. – Как вы это делаете?
Он сам стал медленно листать страницы. На каждой человечек был замерший, неживой.
– Как он у вас только что ходил? – продолжал недоумевать Сашка.
Я сидела гордая, потому что видела лампу. Мой восторг от движения, сложенного из множества изображений, был уже второй раз, а значит, то было уже знание.
Пётр Олегыч довольно молчал. Вдруг Сковородка как впрыгнет на кровать, как начнёт на рогатого оленя лаять! А вдалеке что-то громыхнуло. Я этот звук знаю: так наша картонная дверь, ведущая на общий балкон, хлопает от сквозняка.
Сашка руку к ковру приложил:
– Дует!
Тут я своим третьим глазом увидела, что за ковром тоннель. Пётр Олегыч давай ковёр от стены отковыривать.
– Меня однажды, давно это было, – говорит, – цыганка на улице поймала, всё за волосы тянула. В руку глянула, сокровище ждёт тебя за оленями, сказала. Я ещё тогда подумал, что она воровка, и карманы проверил. Сокровище за оленями! – Он обернулся на нас: – Поняли?
Сковородка лаяла.
Он снял ковёр, там и правда оказался круглый лаз. Пётр Олегыч взял фонарик, и мы полезли туда на четвереньках. Ползли и ползли, а Сашка приговаривал:
– Ух ты! – а Сковородка бежала первая и фыркала, разгоняя кого-то в темноте: ничего не было видно, только слышен топот маленьких ног.
Тоннель был прямой, никуда не заворачивал, и очень скоро мы очутились в просторном холле.
– Ух ты! – в сотый раз сказал Сашка.
Тут стояли игровые автоматы, наверно целая сотня. В луче фонарика серебрилась паутина, накинутая на них, как оренбургский пуховый платок. На стенах под дымчатыми стёклами тускнели старые афиши. Пётр Олегыч нажал на ручку бархатной двери и вошёл внутрь большого и гулкого пространства.
– Ау-у-у! – крикнула я, представляя себя Пиноккио внутри рыбьего живота.
– Ау-у-у-у! – отозвалось эхо.
Пётр Олегович врубил свет.
Воткнутые в рассохшийся паркет, сложенные книжками, перед нами расстилались ряды красных кресел, кое-где накрытые плёнкой. Справа, под тяжёлым занавесом, был огромный экран. А слева, над зрительным залом, – каморка с проектором, которая осветилась приятным голубым.
– У вас в квартире настоящий заброшенный кинотеатр! – сказала я.
– Кинотеатр! Кинотеатр! – подтвердило эхо.
– Ух ты! – сказал Сашка.
Тут в проекторе закрутилась плёнка, и начались мультики.
История четырнадцатая27-й этаж(Она с похищением)
По утрам я люблю лежать под одеялом и слушать, как Дворник чистит улицу. Внутри под одеялом тепло, снаружи в комнате прохладно, что особенно приятно. Дворник так мощно гребёт лопатой, будто в форточку кто-то храпит. Даже на тридцатый этаж долетает! Под этот звук хорошо думать. Лежишь, например, – и мысль: «Здорово, что мы нашли кинотеатр!»
– Брысь! Брысь! – закричала Алька.
Пока я вынимала себя из тепла и скользила по холодному полу на кухню, Алька уже роняла слёзы в самодельный намешанный слайм. Вечно она влипает в эти слаймы, сил нет. Дрожащий палец показывал на окошко вентиляции, которое было сдвинуто чуть вбок.
– Они утащили Сковородку, – прошептала она.
– Кто «они»? – спросила я.
– К-крысы, – Алька вращала глазами, и слёзы летели в разные стороны, как из поливалки.
В окошке вентиляции пошебуршало, и на пол упала резиновая Букля[32] – любимая Сковородкина игрушка.
– Да это нарушение прав животных! – сказала Лила, оторвавшись от телефона. – Я создам чат неравнодушных жильцов и напишу заявление!
Я открыла третий глаз и сразу поняла, что надо идти за Ковшиком.
Ковшик – лабрадор, который был у нас до Сковородки. Он всегда проявлял поистине сверхсобачью мудрость. Возможно, именно поэтому он променял семью на карьеру и теперь преподаёт курс для собак-поводырей в центре «Золотистый ретривер». Собаки после его лекций сначала нервно поскуливают, потом – катаются на спине и ещё целых три месяца спят, положив голову между лап. Зато поводыри из них получаются отменные – ни одна подсечка бегущего на мигающий зелёный москвича не собьёт их с пути истинного. Что говорить, Ковшик – учитель хороший. В прошлом году Президент Собачьей Федерации вручил ему похожий на цветик-семицветик орден.
Ковшик был не в настроении – он не любит, когда его от работы отрывают. Но воздуховод как только понюхал, сразу в зимний сад помчался.
Зимний сад у нас отличный – стеклянным, вечнозелёным обручем опоясывает он дом на двадцать седьмом этаже. Всё там есть: гигантские подорожники, хищные хризантемы, цветник, долина кактусов, сад камней… Ухаживает за садом Вова, он любит музыку и зелень. Поставит, бывает, пальмам Стравинского, те слушают, листья сочными нотами наливаются.
Ковшик от самого входа почуял неладное – и в кусты. Я за ним. Вовка орёт:
– Я там только прорыхлил!
Я ветки развела руками и ахнула. Крысиная фабрика! Под ногами снуют, суетятся, а дальше… Я пригляделась и поняла, что это не крысы. А странные какие-то существа, серые, на коротких ножках. Их бегало штук десять, а остальные под ветвями висели, обмазанные чем-то вроде гипса или белой грязи.
– Окуклились, – сказал снизу маленький писклявый голос. – Скоро в домовиков превратятся.
Перед нами стоял крошечный старичок. Одежды на нём не было, вернее, она была какая-то странная: будто нарисован на теле красный кафтан и синие штанишки.
– Домовики мы, – объяснил старичок тем же маленьким голосом, – размножаемся, как бабочки. Только они – из гусениц, а мы – из крысок.
Одна из «крысок» в это время подбежала к нему, и старичок потрепал её за загривок:
– Миленькая.
Ковшик вопросительно глянул на меня. «За свою поводырскую карьеру я повидал многое, – говорили его умные глаза, – но чтоб такое…»
– А ты что здесь делаешь? – вдруг накинулся на меня старичок-домовичок. – Нас людям видеть нельзя! – Он оскалился зубами-кольями, зубами-копьями, острыми клыками и встал на четвереньки. К нему понабежали такие же старички. Они щерились, как масюсенькие собачки динго.
Несколько жирных крыс медлительно обмазывали себя глиной, готовые окуклиться, и не обращали на нас никакого внимания.
– А за что вы Сковородку утащили? Ну-ка верните её обратно! – я топнула ногой, случайно пнув одного из домовичков. Тот, поскуливая, галопом удрал в кусты.
Ковшик посмотрел на меня с одобрением.
– Какую сковородку? – покраснел домовик. – Мы посуду не воруем!
С рычанием «Брешешь!» Ковшик прыгнул прямо в гущу старичков. Они бросились было врассыпную, но главарь, стирая со щёк предательский румянец, рявкнул:
– Держать строй!
Тысячами острых зубок вцепились домовики в Ковшика, а тот вертел головой, молотил лапами и отряхивался, пытаясь избавиться от грызунов.
Я ломанулась вперёд. Позади кустов, в мелькании гигантских лопухов, я разглядела нечто ужасное: огромную куколку, из которой торчал чёрный кудрявый хвост. Споткнулась о корень, грохнулась, уткнулась лицом прямо в куколку и, не вставая, начала раздирать её слой за слоем.