- Гони его в шею! - сказал Апыхтин, выводя разговор на финишную прямую.
- Уже, - ответил Осецкий.
- Молодец. Что Кандауров?
- Возникал.
- Что-то зачастил.
- Я тоже обратил на это внимание.
- Обнищал?
- Скорее оборзел.
Такой разговор нравился Апыхтину. Любое его слово, предположение, сомнение подхватывалось, развивалось, его настроение прочитывалось мгновенно, его желания угадывали по самым кратким замечаниям и не оспаривали. Кто-то мог бы в этом заподозрить подхалимаж, но его не было - Апыхтин и его замы были единомышленниками, споры между ними возникали чрезвычайно редко, поскольку за день они встречались много раз и утряска мнений происходила постоянно.
Собственно, эти четверо были учредителями банка, и ни у кого из них не возникало надобности всерьез разыгрывать из себя начальника и подчиненных. Это была лишь своеобразная игра, больше рассчитанная на посетителей, на клиентов - есть, дескать, председатель, он все решает, и, может быть, если повезет, удастся к нему попасть, тогда я, конечно, подниму ваш вопрос, уважаемый Иван Иванович, и сделаю для вас все, что смогу.
Что касается Кандаурова, то эта фамилия частенько мелькала в разговорах Апыхтина со своими заместителями - местный авторитет взял банк «Феникс» под опеку и вот уже несколько лет сносно справлялся со своими обязанностями, отбивая нечастые, но свирепые атаки других банд, которые тоже хотели бы защищать банк от всевозможных жизненных неприятностей. Порой доходило до серьезных стычек, случались разборки, перестрелки, были и трупы. Апыхтин знал обо всем этом, прекрасно знал, но говорить на эту тему избегал. Кандауров сам навязался - ему и вертеться. Но в последнее время тот стал каким-то уж слишком навязчивым - приезжал в банк когда ему заблагорассудится и, по-блатному играя плечами, шел к председателю.
- Привет, красавица! - бросал он секретарше и входил в кабинет. Независимо от того, кто там находился в это время.
Апыхтин как-то решил с ним поговорить. Он позвонил Кандаурову и сказал:
- Жду тебя сегодня в двенадцать.
И положил трубку.
Кандауров пришел в двенадцать. Первую дверь он открыл на себя, вторую толкнул ногой.
- Садись, Костя, - сказал Апыхтин, показывая на стул у приставного столика. - Разговор есть.
- Слушаю, начальник. - Кандауров сел, отодвинув стул подальше от столика, чтобы можно было закинуть ногу на ногу, поддернул брючки, достал сигареты, закурил. - Говори, начальник… Когда ты позвонил утром, меня прямо любопытство разобрало - неужели, думаю, премия набежала за хорошую работу? - Он затянулся и струю дыма пустил в Апыхтина. Облачко до того не дошло, осторожно все-таки выдохнул Кандауров, но от Апыхтина не ускользнуло, что гость выдохнул дым в его сторону.
Кандауров был откровенно тощеват, поэтому все одежды на нем висели свободно, легко, с воздухом. Одевался он щеголевато - клетчатый пиджак, черные брюки, белая рубашка, блестящие туфли на тонкой кожаной подошве. А вот галстуки, галстуки он постоянно высматривал на телевизионных дикторах, на артистах, президентах и старался не отставать. Правда, сероватый цвет лица выдавал человека, который долгое время находился в весьма суровых условиях, годами дышал тяжелым спертым воздухом и мало видел солнца.
- Я не люблю, когда дверь в мой кабинет открывают ногой, - сказал Апыхтин. - Это моя контора. И если ты пришел ко мне, веди себя пристойно. Или не приходи вовсе.
- Извини, начальник, - осклабился Кандауров, показав темноватые зубы с просветами. - Сам знаешь, жизнь у меня протекала не в светских салонах.
- В следующий раз я вызову уборщицу, она даст тебе швабру, и будешь протирать там, где наследил, - холодно заметил Апыхтин. Он не боялся Кандаурова, он платил ему деньги и мог позволить себе говорить так, как считал нужным.
- Даже так? - От удивления Кандауров откинулся на спинку стула.
- И еще мне не нравится, когда некоторые гости пускают мне дым в лицо.
- Это я, что ли?
- И еще мне не нравится, когда по коридорам моей конторы приблатненные личности шастают без дела.
- И опять я?
- Чего по банку шатаешься?
- А почему бы нет?
- Клиентов распугиваешь. И наши с тобой доходы от этого могут слегка уменьшиться.
- Я в тебя верю, Володя. - Кандауров поспешно загасил сигарету в пепельнице. - Ты этого не допустишь.
- Костя, - примирительно сказал Апыхтин, - ты ведь все получаешь, о чем мы договорились?
- Не мешало бы добавить, Володя!
- Об этом мы поговорим, когда закончится финансовый год. Как и договаривались. И мой тебе совет… Если хочешь, назови это просьбой… Не светись без толку. И меня не засвечивай. Плохо это, Костя. Неграмотно.
- Признаю, начальник. Виноват. - Кандауров склонил голову и прижал ладонь к груди. - Исправлюсь. Только это, Володя… Не надо со мной так круто, я такой невыдержанный, такой психованный… Соображать начинаю на следующий день после того, как что-то натворю… Я это… Как там у вас, у порядочных, называется… Ранимый. Раны в душе остаются. В непогоду болят, напоминают о себе… Болять мои раны, болять мои раны, болять мои раны глыбоко, - пропел Кандауров. - Знаешь такую песню?
- Выпьешь? - спросил Апыхтин.
- Володя… Ты обалденный человек. Я тебя люблю.
- Я тоже, Костя, люблю тебя, - усмехнулся Апыхтин и, достав из стола початую бутылку коньяка, два стакана, тут же наполнил их до половины. После этого вынул конфетку, разломил пополам. - За любовь! - сказал он, поднимая свой стакан.
- И за верность, - многозначительно добавил Кандауров, прищурившись. - Любовь без верности немного стоит.
- Как и верность без любви… - Апыхтин выпил до дна, сунул в рот половинку конфетки и спрятал бутылку в стол. - Будь здоров, Костя. Телефоны знаешь, звони.
Такой вот разговор состоялся у Апыхтина с Кандауровым некоторое время назад, и с тех пор в их отношениях наступила мирная пауза: Кандауров вел себя предупредительно, в банке не появлялся, без надобности не звонил, и даже машину его уже не замечали на ближайших улицах.
Но продолжение у этого разговора все-таки было - примерно через неделю Кандауров позвонил Апыхтину домой, причем в довольно-таки необычное время, поздним вечером позвонил, в двенадцатом часу.
- Володя, у тебя есть враги? - спросил Кандауров без обычных многословных приветствий.
- Нет, только друзья, - ответил Апыхтин не задумываясь. - И ты, Костя, первый из них.
- У тебя есть враги, Володя.
- Кто же это, поделись! - шутя воскликнул Апыхтин, полагая, что Кандауров после этих слов начнет намекать на прибавку к жалованью.
- Не знаю, Володя. Но твой веселый тон говорит о том, что и ты не знаешь. Но они есть, Володя. И это серьезные ребята. Слушок такой прошёл по нашим уголовным коридорам. Мне бы не хотелось, чтобы с тобой случилось что-нибудь неприятное. Береги себя, Володя.
- И ты не можешь мне в этом помочь?
- Вот помогаю. Как могу. Знаешь, странная такая, неуловимая информация… Не то что-то есть, не то нет… Но мой нюх, зэковский, лагерный, называй его как хочешь… Он редко меня подводит.
- Но все-таки подводит?
- Не надо на это надеяться… Знаешь, почему я к тебе проникся? Нет, не из-за денег, которые ты мне время от времени даешь… Неделю назад я понял, что ты ничего так мужичок, ничего… Сначала выволочку сделал, потом коньяком угостил. Если бы ты только мне налил, я бы его тебе в лицо выплеснул. Но ты все правильно сделал… И я понял - наш человек. У тебя двери в квартире стальные?
- Стальные.
- Это хорошо. - Голос Кандаурова сделался каким-то усталым. - А этаж какой?
- Седьмой.
- Над тобой есть этажи?
- Еще пять.
- Это хорошо, - повторил Кандауров. - Спокойной ночи, Володя, извини за поздний звонок.
И этот вот разговор припомнился Апыхтину, когда утром, в запахнутом халате на голое тело, он сидел в кресле и разговаривал со своим заместителем. Будь Апыхтин опытнее в уголовных делах, пообщайся он побольше с авторитетами, то, возможно, иначе отнесся бы к ночному предупреждению Кандаурова. Он мог бы насторожиться, будь у него жизнь другой, не столь удачливой. Но везло ему, во всем везло. И банк работал, наполнялся деньгами, а сколько их сгорело, этих банков, сколько сгинуло вместе со своими председателями и заместителями! И женщина, в которую влюбился, стала его женой, и сын родился, именно сын, а не дочь - ему хотелось, чтобы Апыхтины продолжали свое победное шествие по земле. И со здоровьем у него все было в порядке, из всех лекарств он знал только анальгин да аспирин.
Нельзя сказать, что Апыхтин полностью пренебрег словами Кандаурова, вовсе нет. Он вызвал к себе начальника охраны банка, бывшего милицейского майора Пакина, и строго поговорил с ним - тот немедленно дал нагоняй автоматчикам у входа и на этажах. Предупредил Катю, чтобы без телохранителя из дома не выходила и чтобы Вовку куда попало не отпускала. На всякий случай своему водителю выхлопотал пистолет Макарова и положил в бардачок «мерседеса».
В половине десятого утра снизу, из «мерседеса», позвонил водитель. Апыхтин к тому времени уже был готов - в костюме, белой рубашке, при галстуке, с тонким чемоданчиком. Катя проводила его до дверей, Апыхтин обнял ее, всерьез обнял. И поцеловал тоже всерьез.
- Слушай, Апыхтин! - воскликнула Катя, отстраняясь. - Я чувствую, что ты не хочешь идти сегодня на работу.
- А как ты догадалась? - Апыхтин еще не потерял способность краснеть, но в полумраке не было заметно его пылающих щек.
- Я бы сказала, но мне неловко… По-моему, ты готов немедленно вернуться в спальню, а?
- Как ты права, как права… - Апыхтин виновато склонил голову.
- Ничего, скоро Кипр, - усмехнулась Катя. - Наверстаем.
- Одна надежда на Кипр… - И Апыхтин вышел на площадку.
Чуть помедлив, Катя дождалась, когда он обернется, подмигнула, махнула прощально рукой и лишь после этого закрыла дверь. Стальную, бронированную дверь, которую Апыхтин неохотно, но поставил полгода назад - его заместители установили себе такие двери еще раньше.