Шура вновь поставил котел в горн и деловито взялся за меха. Минута, другая. Вода кипит, струйка пара бьет в лопасть турбины, а она, проклятая, ни с места, Шура начал еще сильнее раздувать пламя.
Раздался громкий треск, что-то с шумом пронеслось над головой и с силой врезалось в стену сарая. Одновременно мальчик ощутил в мочке уха сильную боль. Окутанный облаком пара, он недоуменно оглянулся. Разорванная на куски банка валялась около стены. Турбина куда-то улетела. Потрогал левое ухо: на руке кровь.
В эту минуту распахнулась дверь и в сарай заглянул кучер Прохор Гаврилович.
— Батюшки! — закричал он. — Мальчик убился!
Он схватил Шуру на руки и бегом бросился к дому.
Что было потом, лучше не вспоминать. Старшие сестры, Вера и Катя, увидя окровавленного брата, дружно завизжали. На их визг прибежала мать, которая чуть было не упала в обморок. А бабушка тут же приказала дяде Коле скакать за доктором. Доктор приехал очень быстро, продезинфицировал рану, наложил шов, сделал перевязку и уехал. Бабушка, ворча, тут же приказала уложить его в постель, объяснив дяде Коле, что во всем виноват он, и нечего ребенка сбивать с панталыку, а когда Шура попытался вступиться за дядю Колю, так грозно цыкнула на него, что он с головой спрятался под одеяло.
Вконец огорченный Жуковский принялся ходить по комнатам, сгорбившись и размахивая носовым платком, который он неизменно держал за кончик. Такое поведение Жуковского на «домашнем языке» означало, что он очень огорчен и расстроен и что его надо оставить в покое…
…На берегу пруда показалась высокая, сутулая фигура Жуковского. Рядом с ним вприпрыжку спешил высокий голубоглазый мальчик.
Подойдя к веранде, Жуковский аккуратно положил змея и улыбнулся, сверкая черными цыганскими глазами.
— Ну вот и мы, — сказал он тонким высоким голосом, который удивительно не вязался с его массивной фигурой и окладистой черной бородой с седыми прядями.
— Наконец-то, — отозвалась Вера Егоровна, — а то уж мы за тебя и Шуру волноваться началу. Мойте руки и идем пить чай.
В большой гостиной на столе пыхтел самовар, и Анна Николаевна разливала чай. Справа от нее сел Жуковский, около него Шура, а слева от Анны Николаевны по обычаю устроился Александр Александрович Микулин с женой Верой. Дальше их дочери: старшая, Вера, и младшая, Катя. Рядом малыши — дети Жуковского, Лена и Сережа.
Здесь, за столом, сразу же ощущалось своеобразие черноглазого Жуковского, не похожего ни на кого из семьи. За эту цыганскую черноту сестры прозвали его Жук. Все остальные в семье были светловолосыми шатенами, а Шура даже блондин, высокие, стройные и все с голубыми глазами.
В молодые годы Александр Александрович — студент Императорского Московского технического училища частенько бывал в доме профессора Жуковского. В это же время Верочка Жуковская заканчивала женскую гимназию. Заприметив молодую девушку, Александр Микулин стал использовать каждый предлог, чтобы побывать в гостях у своего профессора, благо тот проявлял большой интерес к работам способного студента и в конце вечера неизменно приглашал его в столовую, где к вечернему чаю появлялась Верочка. Это была любовь с первого взгляда, и, когда Александр Микулин окончил училище и явился с букетом роз просить Анну Николаевну и Николая Егоровича руки своей избранницы, он тотчас же получил согласие.
Свадьбу было решено сыграть в Орехове, тем более что Микулин, после того как он получил диплом инженера-механика, был назначен во Владимир фабричным инспектором.
В назначенное время свадьбу сыграли, хотя не обошлось и без курьеза, причиной которого была все та же удивительная рассеянность Жуковского. В день свадьбы он встал на рассвете и заявил, что пойдет в лес настрелять дупелей и бекасов для праздничного стола — охотник он был превосходный. Через три часа он воротился вместе с любимым псом Фаустом и отдал застреленную им дичь кухарке.
Но вот настало время ехать в церковь, стали запрягать лошадей, а Жуковский пропал. Анна Николаевна испугалась — не случилось ли чего в лесу, но кухарка сказала, что Жуковский уже вернулся. Обегали весь дом — безрезультатно, выбежали в парк аукать, нет ответа. Наконец, раздался собачий лай и на аллею выскочил Фауст, а за ним смущенный Жуковский. Оказалось, ему в голову пришла одна мысль, он сел под деревом тут же в парке ее записать и так увлекся, что не слышал голосов. Хорошо, что Фауст сообразил, что его ищут, и начал лаять.
Брак Александра Александровича и Веры оказался очень счастливым. Первую дочь в честь матери назвали Верой, вторую Катей, и сына в честь отца нарекли Александром. Микулиным часто приходилось переезжать из города в город. Вначале был Владимир, потом Одесса и, наконец, Киев, где Александр Александрович служил окружным фабричным инспектором.
В те времена в обязанности фабричного инспектора входили не только проверка состояния техники безопасности на заводах и фабриках, но и надзор за взаимоотношениями рабочих и хозяев. Последние очень не любили Микулина за его честность, принципиальность и неподкупность. А главное, за то, что он неизменно старался в спорах становиться на сторону рабочих. Власти тоже косились на Микулина с подозрением — господин фабричный инспектор то и дело выступал со статьями, в которых чересчур откровенно для государственного чиновника писал об ужасном положении рабочих, А уж после того как руководитель социал-демократов Ульянов-Ленин начал ссылаться в своей статье на работы Микулина, то и охранка стала исподтишка присматриваться к нему: не революционер ли?
В получившей широкую известность брошюре «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах», изданной в 1895 году, Владимир Ильич Ленин писал:
«Об этих правилах закона, насчет предельной величины штрафов, надо сказать, что они слишком суровы для рабочего и оберегают одного фабриканта в ущерб рабочему. — Во-первых, закон допускает слишком высокие штрафы — до одной трети заработка. Это безобразно высокие штрафы. Сравним этот предел с известными случаями особенно высоких штрафов. Фабричный инспектор Владимирской губернии г. Микулин (который написал книгу о новом законе 1886 г.) рассказывает, как высоки были штрафы на фабриках до этого закона. Всего выше были штрафы в ткацком производстве, и самые высокие штрафы на ткацкой фабрике составляли 10 % заработка рабочих, т. е. одну десятую заработка»[2].
И далее, говоря о нарушении закона хозяевами, которые обманным путем присваивали себе штрафы, вместо того, чтобы штрафы образовывали специальный штрафной капитал, который предназначался для удовлетворения нужд рабочих, В. И. Ленин писал:
«Заметим кстати, что рабочие совершенно беззащитны против таких обманов, потому что им не объявляют о состоянии штрафного капитала. Только при ежемесячных подробных объявлениях (с указанием количества штрафов за каждую неделю по каждой мастерской отдельно) рабочие могут следить за тем, чтобы штрафы поступали действительно в штрафной капитал. Кто же будет следить за правильностью всех этих записей, если не сами рабочие? Фабричные инспектора? Но каким же образом узнает инспектор, что вот эта именно цифра поставлена в книге обманом? Фабричный инспектор, г. Микулин, рассказывая об этих обманах, замечает:
«Во всех таких случаях открывать злоупотребления было чрезвычайно трудно, если на то не было прямых указаний в виде жалоб рабочих»[3].
В других статьях и книгах Александр Александрович Микулин ратовал за 8-часовой рабочий день, за право рабочих объединяться в профсоюзы, за необходимость социального страхования и создания больничных касс.
Все это компрометировало фабричного инспектора в глазах властей, но расправиться со смутьяном они не смели. Ведь помимо всего он был автором первых книг, написанных в России по вопросам охраны труда и техники безопасности, он читал лекции по этому курсу в Киевском политехническом институте, был членом многих научных обществ, пользовался большой популярностью в кругах интеллигенции и особенно среди киевского студенчества. Почти все свое жалованье он отдавал в фонд помощи бедных, или, как тогда говорили, недостаточных студентов. Туда же шел и гонорар за чтение лекций.
Во время бурных дней первой русской революции Шура Микулин, вернувшись домой из реального училища, с изумлением увидел, что квартира буквально битком набита бедно одетыми стариками, женщинами и детьми, молча сидевшими по углам. Изредка они между собой о чем-то тревожно шептались по-еврейски. А в кабинете у отца Шура увидел человек восемь студентов. Сестра Катя в коридоре негромко сказала ему:
— Студенты привели их к папе. Сегодня в Киеве будет еврейский погром. И студенты прячут стариков и детей. Спать ляжешь сегодня с папой в кабинете. Твоя комната занята. Иди на кухню, помоги нам разносить чай и бутерброды.
Вечером в кабинете у отца мальчик прикорнул на диване. Александр Александрович сидел за столом у лампы с зеленым абажуром и, скрипя пером, что-то писал. Потом он подошел к сыну.
— Не спишь?
— Нет, папа, — ответил мальчик. — А почему ты их спрятал? Погромщики к нам не придут?
— Видишь ли, Шура, у русского интеллигента есть обязанности. И одна из них — презирать тех людей, которые организуют еврейские погромы. Ну и, конечно, надо помогать этим несчастным, Даже, если ты при этом рискуешь.
— Всегда?
— Всегда. Помнишь, как сказал Галилей? «А все-таки она вертится».
— Да.
— Так вот, нельзя ни при каких обстоятельствах отказываться от своих принципов.
Таким был Александр Александрович Микулин.
В Киеве Шура поступил в Екатерининское реальное училище, где большинство предметов преподавали на немецком языке. И немецкий, и французский Шура выучил еще в детстве. В семье был обычай: по вторникам в доме говорили только по-немецки, по пятницам — по-французски. Этот обычай соблюдался и потом, когда Микулины приезжали в Орехово. И Жуковский тоже был обязан в эти дни говорить по-немецки и по-французски. Шуре приходилось говорить, хотя бы