— Здравствуйте! — говорит малыш, прикладывает раскрытую ладошку к картинке и радостно смеется. — Как вы поживаете? Как ваше здоровье?…
Кира слышит от взрослых, что они заняты. Вот он стучит в дверь к соседу:
— Можно?
— Нельзя, — говорит сосед. — Я занят, я работаю.
Мать часто, чересчур часто, говорит:
— Не мешай, я занята…
Малыш разговаривает со своими игрушками:
— Мы сейчас будем заняты… К нам будет нельзя…
— Я люблю меня, маму, всех…
«Меня» — это значит «себя».
Но как это некрасиво, когда человек, даже такой маленький, говорит, что он любит себя.
Правда, кроме себя, он еще любит… всех.
Киру на кухне кормила соседка, а сосед читал ему сказку, разговаривал с ним. Он был счастлив этой общей к нему любовью. И вот он тоже любит всех.
Как хорош, как сладок этот мир для ребенка в такие минуты!
Но вот его укладывают спать, а он долго, очень долго, не засыпает, шалит.
— Спи сейчас же! — приказывает мать и показывает Кире ремешок. — Смотри у меня! Хватит разговоров!
Мать вешает ремешок на гвоздик над кроваткой.
Ремешок — это символ власти, символ наказания. И что-то меняется в настроении ребенка. Он замолкает. Отворачивается к стенке. Мать решает, что он уснул, и выходит из комнаты. Вернувшись, она видит: малыш в длинной ночной рубашке, босиком, стоит на коленках перед шкафом и засовывает под него ремешок.
Прячет!
Соседка сердится на Киру. Она не пускает его к себе в комнату. Случилось ей как-то ненадолго выйти из комнаты и оставить там Киру одного, и он сразу же вынул спицу из вязанья и распустил шерсть.
— Ты хоть попросил прощенья? — спрашивают у него.
— Я ей еще нагрубил ногами, — отвечает малыш. И ему почему-то весело.
Мне думается, что и это входило в игру — поссориться с соседкой, которую он несомненно любит (она всегда очень добра с ним), а затем только, через некоторое время, просить прощенья. Какое-то время быть в ссоре. И чтобы на него, малыша, сердились.
Всё-таки он был наказан.
«Грубить ногами» или как-нибудь по-другому всё же не следует.
Игра — вот чем он занят прежде всего. Конечно, когда нет более неотложного дела: когда он не ест, не пьет, не плачет, не спит. Правда, плачет он очень редко.
Вот он приложил ухо к пустому чемодану.
— Что там, Кира?
— Там разговаривают.
— Кто?
Он не отвечает. Он слушает, о чем говорят в чемодане. С таким видом, будто действительно что-то слышит.
Конечно, это — игра. Он весь ею захвачен. Вот мы, взрослые, не слышим, а он, малыш, слышит что-то очень важное, очень интересное для него.
То, что он выдумал.
Кира утром заходит во все комнаты, ко всем соседям, и еще в дверях говорит:
— Простите, пожалуйста, я больше не буду.
Он еще не успел провиниться, но уже просит прощения.
Это — игра.
…Малыш водит магнитом по полу. Так делает мать, когда уронит иголку. Но никто ничего не ронял. Пол чистый. Это — тоже игра.
…Мать кормит малыша кашей. Он ест вяло. Тогда мать раскладывает кашу по двум совершенно одинаковым тарелочкам и предлагает ему свободный выбор — из какой он хочет, из той пусть ест. Малыш оживляется. Это уже интересно. Выбирает. Ест охотно.
Две тарелочки, возможность выбора, — конечно, это игра.
…Вдруг малыш начинает гудеть.
Он играет в подъемный кран.
…Кира сидит на полу и разговаривает с кем-то по телефону, прикладывая к уху кубик:
— Да?… Нет?… Хорошо. Да, да… Нет, нет…
Интонация голоса совсем как у соседа, когда тот разговаривает по телефону и откликается односложно:
— Да… Нет… Хорошо…
…Малыш всё время творит, выдумывает одну игру за другой. Как он мог бы жить среди нас, взрослых, постоянно занятых, таких серьезных, деловых, если бы не обладал этой счастливой, неистощимой способностью выдумывать?
Мир игры, воображения, как и всякий реальный, действительный мир, имеет свои законы. Он прекрасен и труден, он сложный, противоречивый. Но в нем есть одно очень важное преимущество. Игру всегда можно прервать. И, конечно, начать новую.
Лучшую.
НЕ НАДО БОЯТЬСЯ ПАРОВОЗА…
Мир огромен и познаётся не сразу. Но всё же он познаваем. Малыш усердно, неутомимо знакомится с окружающим его миром. Он приглядывается, прислушивается, сопоставляет, мыслит. Он как будто и не слышит того, о чем мы, взрослые, разговариваем, но на самом деле всё слышит, запоминает, оценивает. Накапливаются слова, вырабатывается отношение к людям, поступкам, вещам, явлениям.
Когда малыш болел, его заботливо лечили — лекарствами, уколами, компрессами, горчичниками. Хуже всего — и горьких лекарств, и болезненных уколов, и влажных компрессов — были для него горчичники. Мы об этом узнали не сразу, а через4 несколько месяцев после его выздоровления.
Вместе с мамой Кира поехал на вокзал встречать бабушку. Всё было, как многое, очень многое в жизни малыша, — в первый раз: тревожный, беспокойный шум вокзала, множество людей, ощущение некоторой опасности, — оно шло даже от матери. Она крепко держала малыша за руку, до боли крепко.
— Смотри не потеряйся, — говорила она и дергала его за руку.
Кира терпит. Он чересчур занят, чтобы обратить внимание на боль. Надо всё увидеть, во всем разобраться. Вот перрон. Внизу, по обе стороны платформы, — сверкающие рельсы, уходящие далеко-далеко, так далеко, что малышу и не видно, где они кончаются. Не видно это и взрослым. Бегут и бегут вдаль сверкающие рельсы.
— Нельзя подходить к краю, — говорила мать Кире. — Ах, что за ребенок!
И тут же начинала его прихорашивать, чтобы он понравился бабушке. Для того чтобы поправить на малыше шарфик, мать отпускала его руку. Тогда малыш потихоньку подвигался к краю, где сверкали уходящие вдаль рельсы. Ведь интересно!
Вдруг кто-то сказал:
— Идет!
Затем еще кто-то сказал:
— Вот уже виден паровоз.
Действительно, показался паровоз, — надвигалось что-то очень громкое. Оно было громче всего того, что успел услышать за свою короткую жизнь малыш. Паровоз был весь черный. С высокой черной трубой. Он был окутан белым паром. Он грохотал и шипел. Всё-таки это было страшно. И Кира уже сам крепко-крепко сжал руку матери и тянул ее подальше от платформы, от паровоза. А мать стала его успокаивать, говоря, что паровоз добрый, что не надо бояться паровоза, — он привез бабушку, он скоро отвезет всех — маму, бабушку, Киру — в деревню, а потом в Москву.
Больше всех этих успокоительных заверений на малыша подействовало то, что паровоз остановился и сразу же перестал быть громким, что из паровоза по лесенке спустился человек и стал вытирать его черные бока, тереть и тереть, а паровоз стоял тихо, смирно, вел себя очень хорошо, прилично. А тут из первого вагона вышла бабушка, стала обнимать и целовать малыша. Затем все поехали в такси домой — Кира, бабушка, мама.
Вечером малыш, как обычно, пришел в гости к Ивану Яковлевичу и убедительно ему сказал:
— Не надо бояться паровоза. Он добрый. Он привез бабушку. Он повезет нас в деревню, в Москву. Паровоз — не горчичник. Он не щиплется.
Так паровоз — возможно, впервые — сравнили с горчичником, отдав предпочтение паровозу, потому что он — не щиплется. И мы, взрослые, поняли, что в познании мира ребенок часто идет своими путями, накапливая наблюдения, сравнивая, устанавливая сходства и различия.
И у нас, с легкой руки малыша, вошло в обиход в некоторых сложных случаях повторять:
— Не надо бояться паровоза.
ПРАВИЛЬНО
На улице, когда проходили малыши из детского сада, Кира останавливался и долго смотрел им вслед. Он говорил:
— Дети…
В этом слове — и восхищение и тоска. Тоска по обществу равных.
Наконец Киру решили отдать в детский сад.
Несколько дней он говорил только о справках.
— Нужны справки, — твердил малыш.
И вот все справки собраны. Всё в порядке.
Мать боялась, что малыш не захочет остаться в детском садике, побежит за ней, когда она будет уходить. Но он словно сразу же забыл о матери, — побежал к другим детям, стал в круг, взялся с другими детьми за ручки. Как их ему не хватало — других детей! Мать ушла — он даже не посмотрел в ее сторону. Новый дом, в который он попал, захватил его полностью. Что за дом! Новые люди — дети, воспитательницы, нянечки, — как их много. И все они с ним, малышом, как-то связаны, и он это чувствует. Вот вешалка с нарисованными на ней яблоками, вишнями, грушами, ведерцами, — так дети узнают свою собственную вешалку, свой крючок. По нарисованному яблоку или по вишне. Вот комната, где много разных игрушек. Все садятся в одно и то же время за маленькие столики на маленькие стулья. Идут вместе на прогулку. В одно время ложатся в маленькие кровати. Хорошо!
И вот первые нарушения дисциплины, такие сладкие, радостные нарушения обязательного.
— Когда нянечка выходит из спальни, мы перестаем спать и разговариваем, — делится с нами первыми радостными впечатлениями малыш.
В другой раз он сообщает о том, как дети построили из кубиков дом, а он подошел и развалил кубики.
Я не спрашиваю, зачем он это сделал. Я не говорю ему, что это нехорошо. Это, должно быть, — если постараться его понять, — было очень весело: подойти, развалить кубики. Киру в ответ толкнули, ударили. Он в ответ тоже кого-то толкнул, ударил. Значит, немножко подрались. А затем все вместе из тех же кубиков строили новый дом. Все вместе. И малыш не просился в игру, он в нее вошел. Каждый по-своему входит в игру. Важно другое: он был вместе со всеми.
Кира пришел утром в садик с некоторым опозданием. Дети уже сидели возле воспитательницы. Она им что-то говорила. Малыш подошел очень тихо и очень выразительно сказал:
— Здравствуйте!
Конечно, в том, что он поздоровался, не было ничего удивительного. Но уж очень он выразительно это сказал-»здравствуйте!», уж очень тихо и скромно он вошел в круг детей.