Отбежали фашисты. Кусается танк.
Однако не бесконечен запас гранат. Израсходовал их танкист. Вновь фашисты приблизились к танку. Подошли совсем близко. На камни, на танк залезли. Стучат по броне:
– Сдавайся! Аллее! Аллее!
Ясно любому – конечно, аллее. Отвоевался танкист. Отходил по свету.
Не открывается люк. Какой-то настырный фашист нашелся. Стоит рядом с люком, прикладом автомата по крышке бьет.
Дубасит.
Дубасит.
Дубасит.
Достучался фашист, представьте.
Приподнялась крышка над люком. Метнулась рука из танка, сразила ножом фашиста. И тут же опять захлопнулась крышка.
Продвигались наши. Вышли вскоре сюда на улицу. Освободили из плена советский танк.
Посмотрел на друзей Шашков.
– Вот теперь аллее.
Майоры
Ворвались войска в Берлин. Пробивают дорогу к центру. А в это время другие части с севера, с юга обходят город. Окружают они Берлин. Наступают навстречу друг другу два фронта – 1-й Белорусский и 1-й Украинский. Рвутся солдаты к победной встрече. В первых колоннах идут танкисты.
Бывшие лейтенанты Петр Еремин и Василий Дудочкин, те, которые принимали участие в окружении фашистов под Сталинградом, давно уже не лейтенанты. Майоры они теперь.
Повзрослели. Закалились. В боях окрепли. Не узнать их теперь по виду. Оба гвардейцы. Оба в наградах. Словом – бойцы бывалые.
Всякое было за эти годы. Сводила судьба друзей. Разводила. На госпитальные койки друзей бросала. Снова ставила в строй. Снова к больничным порогам гнула. Смерть проходила рядом, рядом совсем дышала. Нелегок их ратный путь. То вместе они сражались. То снова по разным фронтам и армиям.
Вот и сейчас… Служил Еремин во 2-й гвардейской танковой армии на 1-м Белорусском фронте у маршала Жукова. Служил Дудочкин в 4-й гвардейской танковой армии на 1-м Украинском фронте у маршала Конева.
Мечтали друзья вместе войну закончить. А нынче – ищи ты солдата в поле.
Обходят войска Берлин. Пробивают дорогу танки.
С юга идет 4-я гвардейская танковая армия, с севера – 2-я гвардейская танковая. Все ближе, все ближе танки к заветной цели.
И вот 25 апреля в 12 часов дня сомкнулись войска за Берлином. Схвачен Берлин в мешок.
Бросились танкисты разных фронтов навстречу друг другу. Радость бушует в людях. Бежит вместе с другими Еремин. Бежит и Дудочкин. Бывают же в жизни порою встречи!
– Петя!
– Вася!
Метнулись оба. И жмут в объятиях один другого. До слез. До боли. Вот это встреча!
Сошлись в объятиях, расцеловались. Стоят и смотрят. А рядом двое. Совсем безусых. Два лейтенанта. Бегут друг к другу:
– Григорий!
– Паша!
– Как мы с тобою тогда, у Волги! – сказал Еремин.
И вдруг то поле под Сталинградом, тот снег пушистый, тот день великий встревожил память. Стоят майоры – и снег пушистый перед глазами.
Подбежали лейтенанты друг к другу, расцеловались:
– Григорий!
– Паттта!
Вдруг оба видят: стоят майоры. Стоят и смотрят. Смутились лейтенанты. Зарделись оба.
И отвернулись тогда майоры. Зачем смущать им лейтенантов. Понять ли в эту минуту юным, какие чувства в сердцах майоров.
А слева, справа сюда сходилось все больше силы, все больше стали.
Берлин отрезан. Фашизм в капкане.
«Данке шён!»
На одной из берлинских улиц остановилась походная кухня. Только что откипели кругом бои. Еще не остыли от схваток камни. Потянулись к еде солдаты. Вкусна после боя солдатская каша. Едят в три щеки солдаты.
Хлопочет у кухни Юрченко. Сержант Юрченко – повар, хозяин кухни. Хвалят солдаты кашу. Добрые слова приятно сержанту слушать.
– Кому добавки? Кому добавки?
– Ну что ж – подбрось, – отозвался ефрейтор Зюзин.
Добавил Юрченко Зюзину каши. Снова у кухни возится.
Вдруг чудится Юрченко, словно бы кто-то в спину солдату смотрит. Повернулся – и в самом деле. Стоит в подворотне ближайшего дома с вершок, с ноготок мальчонка, на Зюзина, на кухню глазами голодными смотрит.
Сержант поманил мальчишку:
– Ну-ка ступай сюда.
Подошел тот к солдатской кухне.
– Ишь ты, неробкий, – бросил ефрейтор Зюзин.
Взял Юрченко миску, наполнил кашей. Дает малышу.
– Данке шён, – произнес малыш.
Схватил миску, умчался в подворотню.
Кто-то вдогонку бросил:
– Миску не слопай, смотри верни!
– Э-эх, наголодался, видать, – заметил Зюзин.
Прошло минут десять. Вернулся мальчишка. Тянет миску, а с ней и свою тарелку. Отдал миску, а сам на тарелку глазами косит.
– Что же тебе, добавки?
– Битте, фюр швестер, – сказал мальчишка.
– Для сестренки просит, – объяснил кто-то.
– Ну что же, тащи и сестренке, – ответил Юрченко.
Наполнил повар тарелку кашей.
– Данке шён, – произнес мальчишка. И снова исчез в подворотне.
Прошло минут десять. Снова малыш вернулся. Подошел он к походной кухне. Тянет тарелку:
– Битте, фюр муттер. (Просит для матери.)
Рассмеялись солдаты:
– Ишь ты какой проворный!
Получил и для матери мальчик каттти.
Мальчонка был первым.
Вскоре возле походной кухни уже группа ребят собралась. Стоят в отдалении, смотрят на миски, на кухню, на кашу.
Едят солдаты солдатскую кашу, видят голодных детей, каша не в кашу, в солдатские рты не лезет. Переглянулись солдаты. Зюзин на Юрченко, Юрченко на Зюзина.
– А ну подходи! – крикнул ребятам Юрченко.
Подбежали ребята к кухне.
– Не толпись, не толпись, – наводит порядок Зюзин.
Выдал ребятам миски. Построил в затылок один другому.
Получают ребята кашу:
– Данке шён!
– Данке шён!
Наголодались, видать, ребята. Едят в три щеки.
Вдруг в небе над этим местом взвыл самолет. Глянули вверх солдаты. Не наш самолет – фашистский.
– А ну по домам! А ну по домам! – погнал от кухни ребят ефрейтор Зюзин.
Не отходят ребята. Ведь рядом каша. Жаль расставаться с катттей.
– Марш! – закричал ефрейтор.
Пикирует самолет. Отделилась бомба. Летит.
Бросились дети в разные стороны. Лишь Зюзин один замешкался.
Ударила бомба – ни кухни, ни Зюзина. Лишь каша, словно живая, ползет по камням, по притихшей улице.
Йозеф Клаус
Йозеф Клаус на фронте не был. Не убивал он русских. Не жег селений. Он мирный житель. Служил в тылу он. Ковал железо. Точил снаряды. Район Шпандау. Живет здесь Клаус. Спокоен Клаус. На фронте не был.
И фрау Клаус спокойна тоже. Йозеф Клаус на фронте не был. Не убивал он русских. Не жег селений. Он мирный житель. Служил в тылу он. Ковал железо. Точил снаряды. При чем здесь Клаус? Он мирный житель. Другие будут за все в ответе. И дети тоже совсем спокойны.
Йозеф Клаус на фронте не был. Не убивал он русских. Не жег селений. Он мирный житель. Служил в тылу он. Ковал железо. Точил снаряды. Он чист, как ангел.
Спокойны дети. Спокоен Клаус.
Кругом в Шпандау идет сраженье. Стреляют немцы. Стреляют наши. Вдруг грохот рядом. Снаряд со свистом в окно ворвался. Взрыв дернул стены. Осели стены.
Уцелела чудом каким-то фрау. Сохранились чудом каким-то дети. А Клаус рухнул. Лежит, а рядом лежит осколок. Взял в руки Клаус. На срезы глянул:
– Из нашей стали… Из нашей пушки.
Сказал и умер.
Йозеф Клаус на фронте не был. Он мирный житель. Ковал железо. Точил снаряды.
За что ж, скажите, конец столь дикий?
Рыдают дети. Рыдает фрау.
Берлин в апреле. Район Шпандау.
«За Можай!»
Ворвались войска маршалов Жукова и Конева в Берлин. А в это время 2-й Белорусский фронт под командованием маршала Рокоссовского бьет врагов севернее фашистской столицы, отсекает их от Берлина, гонит на север, к Балтийскому морю.
Наступают войска Рокоссовского. Прошли города Анклам, Грейфсвальд, Штральзунд. Прижали фашистов к морю.
На севере Германии в Балтийском море находится остров Рюген. Рюген самый большой из всех немецких островов. Сорок километров с запада на восток, пятьдесят с юга на север. Переправились фашисты сюда, на Рюген. Решают: здесь мы удержим русских.
Не удержали.
Ворвались наши войска на Рюген. Снова гонят они фашистов. Пошли города и морские поселки: Гарц, Берген, Засниц, Имманц, Глове. Теснят все дальше врагов солдаты. Загнали на самый север.
На острове Рюген имеется мыс Аркона. Мыс Аркона – самая северная точка Германии. Конец здесь немецкой земле.
Загнали войска Рокоссовского фашистов к мысу Аркона, прижали к воде, опрокинули тех, кто не сдался, в море.
Довольны солдаты. Плещет перед ними Балтийское море. Вот и поход закончен.
Нашелся один. Сбросил пилотку. Вытер вспотевший от боя лоб. Окинул веселым взглядом друзей. Посмотрел на море:
– Ну, за Можай загнали!
«Загнать за Можай» – значит загнать далеко-далеко. Есть такая старинная русская поговорка. Вспомнил, выходит, солдат поговорку.
– За Можай! – повторил солдат.
– За Можай! – дружно поддержали его другие. И они поговорку, видать, припомнили.
Можай – это означает город Можайск. Концом света казался Можайск когда-то.
В любом деле всезнайка всегда найдется. Сыскался и здесь такой. Знал он, что поговорка с городом Можайском связана. Посмотрел на солдат и с ехидством:
– За Можай! Ну и сказали! Так Можайск под Москвой. Всего-то час с небольшим на машине ехать.
Смутились солдаты. Смутился и тот, кто первым произнес поговорку. Оказался солдат в растерянности.
– Сто километров всего от Москвы до Можайска, – лезет опять всезнайка.
Постоял солдат, подумал, посмотрел на других, на всезнайку.
– И все ж – за Можай загнали, – упрямо сказал солдат.
– За Можай! За Можай! – поддержали его другие.
О солдатском споре узнал Рокоссовский.
– За Можай! Нет никаких сомнений! За Можай! – подтвердил Рокоссовский.
Возможно, по форме и устарела сейчас поговорка, да мысль в ней предельно четкая. Словно вода в роднике поговорка: всё тут яснее ясного.