Рядом с Аленой Гриша смотрелся странно. Дробненький, сутулый, с ранней плешью, опущенными плечами, печальным висячим носом и лицом, сообщающим миру извиняющееся выражение — он извинялся за всех вместе, за каждого в отдельности и в особенности за самого себя. «Вот живу я тут на планете Земля — извините, Христа ради, если можете». На неподготовленного зрителя он производил впечатление немного придурковатое, и присутствие рядом с ним победительной Алены на того же зрителя действовало как электрический разряд под водой. Но это так, необязательное отступление, мало ли кто кому не подходит, мало ли кто с кем рядом присутствует, кого мы никогда не посадили бы за одну парту. Живут же люди вместе, не разбегаются, значит, нормально им, и нечего нам приглядываться и прислушиваться к биению чужой жизни.
Я хорошо представляю себе, как Алена с Гришей ложатся вместе в постель. Ну просто ложатся, и все. Алена не глядит на Гришу. А чего на него глядеть-то? Нагляделась уж. Она раздевается спокойно, равнодушно и так же спокойно и равнодушно залезает под одеяло. Гриша, напротив, слегка суетится. Ему хочется, чтобы Алена обратила на него внимание. Ему каждый день этого хочется, наверное, оттого, что желаемого он никогда не получает. Гриша возбужден, он поскуливает и подрагивает всеми членами тела. В таком состоянии он тоже залезает под одеяло и начинает рассказывать Алене, что сегодня случилось у него на работе. Он ждет реакции. Реакция Алены: она машет рукой, мол, отстань, помолчи хоть секунду, дай книжку почитать. И раскрывает детективчик в бумажной обложке. Потом она гасит свет и… И что? Гриша осторожно трогает ее пальчиком за плечо? Тычется в шею мокрым ртом? Наваливается сверху? Бррр! Не могу себе этого представить! Не могу даже представить, что мог бы это представить!
Меня на самом деле занимал другой вопрос: не почему Алена осталась при Грише, а зачем ходила все эти годы на наши вечеринки, продолжала поддерживать с Ним отношения, дружила, выполняла требования строгого соответствия Его личным неукоснительным стандартам? Ведь по одной ее прямой упрямой спине, похожей на древко стрелы с острием маленькой пронзительно-гордой головки с гладко зачесанными черными волосами, видно было, что никаким Его требованиям она на самом деле не соответствует, что соответствует она только своему внутреннему устройству и ничему больше. Так что же? Что же? Я думаю, она Его любила. Вот так просто — любила и все. Еще я думаю, что ее любовь имела очень яркий окрас реваншизма. Она хотела Его вернуть. На год, на день, на час, на минутку, на сколько угодно — лишь бы вернуть. Не получилось. Я уверен… Нет, разумеется, ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, особенно если речь идет о таких тонких материях, и все же: не было у нее с Ним ничего за эти годы ни разу, голову даю на отсечение. Иначе она давно перестала бы таскаться за Гришей и — фьють! — только мы ее и видели на унылой кухоньке окнами на север в старом фартуке Его мамаши, готовящей суп с фрикадельками в побитой эмалированной кастрюле к воскресному обеду. Алена и фрикадельки! Ха! Только за главный приз, который она так и не получила и к которому стремилась почти двадцать лет. Но вот что мне непонятно. Вот что скребло меня все эти годы. Мне представлялось, что Алена не из тех женщин, которые опускаются до того, чтобы возвращать себе кого-либо. Она представлялась мне женщиной, которую саму приходится возвращать. Видимо, я ошибался. И почему-то мне было это очень неприятно.
Кстати, у них с Гришей был ребенок — несуразное существо лет пятнадцати, по всем статям и статьям Гришина кровь. Иногда, когда они приводили его на наши посиделки, я ловил странный и отстраненный долгий взгляд, каким смотрела на своего сына Алена. Как будто не смотрела, а рассматривала, как рассматривают чужестранного диковинного зверя.
Итак, Ольга досталась Ему от малознакомого Мишеньки, Гриша — из школы, Алена — неизвестно откуда. Наталья с Денисом следовали за Ним от дверей института. В институтах почему-то обязательно случаются некрасивые истории. Наверное, потому, что в умах и телах двадцатилетних существует некая жизненная неустойчивость. Их легко можно качнуть в любую сторону. Так и получается: то кто-то кого-то изнасилует под Новый год в общаге, то передерет статью из научного журнала и выдаст за свою, то «настучит» на лучшего друга. Наталья с Денисом на первом курсе «стучали» по комсомольской линии, на втором — по кагэбэшной, на третьем были премированы за плодотворный «стук» студенческой стажировкой в капстране и были зачислены кандидатами в члены партии, а на четвертом советская власть кончилась и плавно превратилась в антисоветскую: ведь поступали они в 82-м, при Брежневе, а заканчивали в 87-м, при Горбачеве. Вернее, не кончилась еще советская власть, но ее излет сильно попортил Наталье с Денисом кровь и чуть было не изгадил судьбу. Их всегда ненавидели, а наступившая свобода принесла в том числе и свободу выражения ненависти. В институте им устроили показательный бойкот и, подловив на чем-то мелком (вроде бы как раз на чужой статье, якобы написанной в соавторстве друг с другом, а на самом деле оказавшейся подредактированным и слегка переделанным сочинением американского аспиранта), попытались исключить из института. Тут рядом с ними нарисовался Наш друг и взял их под свое крыло. Вокруг Натальи с Денисом побурлило-побурлило и отхлынуло. Я думаю, их и без Нашего друга оставили бы в покое. Оказалось, что не такой уж чужой была та американская статья. Когда разобрались, выяснили, что Наталья с Денисом не только работали над той же темой, что и американский аспирант, но получили примерно такие же результаты. Дело не в этом. Дело в том, что Наш друг был единственным — единственным! — кто поддержал их до всеобщей публичной амнистии. Он просто с ними разговаривал. Так, как будто ничего не случилось. Наперекор всем.
Опять же: благородство натуры? Или провокация на будущую преданность?
Наталья с Денисом были преданы Ему совсем не так, как Ольга и Гриша. Это была спокойная, сознательная, слегка снисходительная преданность неглупых, вполне состоявшихся людей. У них был свой, довольно широкий, сторонний круг общения. Они часто рассказывали о коллегах, Натальиных подружках, с которыми она бегала по магазинам и сидела в кафе, приятелях Дениса, с которыми он катался на лыжах и раз в месяц играл в карты. Вернее, пытались рассказывать. Сорвавшись на рассказ или случайное упоминание, они замечали Его неудовольствие и, едва заметно усмехнувшись, замолкали. Хочется написать: Наталья с Денисом очень хорошие люди, умеющие испытывать благодарность. Но не напишу. Наталья с Денисом не были очень хорошими людьми, умеющими испытывать благодарность. В их преданности — да можно ли назвать их отношение преданностью? скорее, чувством долга, они всегда умели отдавать долги, — так вот, в их отношении к Нашему другу не было открытости, как не было открытости ни к кому и ни к чему другому. Я не назову их замкнутыми, или скрытными, или людьми с задней мыслью. Нет. Просто их сердца были похожи на двери, закрытые на цепочку. Поговорить можно, а войти — не войдешь.
Наталья с Денисом всегда были парой. На первом курсе, когда их поток услали на картошку, они увидели друг друга на картофельном поле, взялись за руки и пошли по грядкам в даль светлую. С тех пор они не расставались и, как все люди, проживающие однородную жизнь, в которой нет связи времен, а лишь одно-единственное длящееся время — с одним мужчиной, с одной женщиной, в одной квартире, в одних рамках, с одними, раз и навсегда устоявшимися привычками, — как будто законсервировались. К своим сорока они совершенно сохранили вид чистеньких выпускников престижного колледжа. Денис даже не полысел. Наталья даже не растолстела. Впрочем, детей у них не было. И я догадываюсь почему. Они были стерильны. (Шутка, конечно, но… А вдруг?) Немного старосветские — он ей ручку целовал, она его в макушку, только что не на вы, — старосветские и стерильные. Но оттого и внутренне разнузданные. Развращенные, что ли. Им было интересно. Что? Видимо, то, чего сами они в своем застоявшемся стерилизованном браке были лишены. Им было интересно находить в мякоти чужой жизни неподатливые косточки и, упорно работая белоснежными крепкими зубами, разгрызать их, добираясь до терпкой сердцевины. Мне кажется, есть люди, отмеченные добропорядочной бытовой сальностью. Вот наши Денис с Натальей были из таких.
И опять же: я очень хорошо представляю, как вечером на кухне они светским тоном обсасывают каждое наше слово или жест. Жеманно отставив в сторону мизинчики и пожимая плечиками, они степенно пьют чай, моют посуду, принимают обязательный вечерний душ, сбрызгивают дезодорантом интимные места, раздеваются в своей супружеской спальне и, аккуратно вешая одежду на плечики, складывая уголок к уголку белье, проводя гребенкой по волосам сто раз в каждом направлении, разворачивая идеально сложенные душистые ночную рубашку и пижаму, изредка роняют равнодушные короткие фразы, используя выражения, которые я, человек, профессионально употребляющий крепкие напитки и не менее крепкие слова, постеснялся бы взять в свой арсенал. Обсуждают прошедший вечер. Кто сколько съел да сколько выпил, сколько глупостей сказал Гриша и как смешна Ольга в своей вечной роли домашней курицы. Каждая фраза может убить наповал любого из нас, но Наталья с Денисом ничего дурного не имеют в виду. Они всем нам желают всего наилучшего.
Они совершенно искренне доброжелательны. Просто они такие. Потом они укладываются в чистенькую постель с хрустящими простынями и взбитыми подушечками, желают друг другу доброй ночи, целуются на сон грядущий в губки и засыпают каждый на своей стороне кровати абсолютно довольные друг другом, нами и всем миром. И я не удивлюсь, если увижу, как они, согнувшись пополам и отставив изящные задницы, подглядывают за нами в замочные скважины и понимающе перемигиваются.
Это наша компания.
О себе не говорю. В стороне я, в стороне, ясно?
В такой компании никто никогда не знает, о чем думает другой, чего он хочет, что любит, как проводит время на стороне. Мы почти не перезванивались. Столько лет были вместе и — не перезванивались. Просто так. Поболтать. Не встречались вне Его дома. У нас не было общих дел. Нам не о чем было говорить друг с другом. Ей-богу, странно даже себе представить, что я звоню Грише и рассказываю ему, предположим, о своих дамочках. Или советуюсь с Денисом по поводу неприятностей на работе. Или вот, к примеру, Ольга с Натальей… Чур меня, чур! Это даже какое-то надругательство над природой и здравым смыслом — пытаться представить, как Ольга с Натальей самозабвенно щебечут, имея в запасе неограниченное количество общих женских тем. Общим у них был только пол. Да и этот пол был общим по чисто формальным признакам. У кролика и кобры тоже может быть общий