Пока папа шёл ко мне, запыхавшийся, я успел встать на ноги и даже попробовал поднять мотик и поставить его на колеса, но он оказался таким тяжелым, как… как я не знаю что. И тогда папа сказал, чтобы я ездил по кругу возле деревьев, а то уеду куда-нибудь далеко-предалеко, и он меня не найдет, потому что мотик ездит быстро, а он так быстро бегать не умеет.
И я стал ездить по кругу. А папа стоял посредине и кричал, на что надо нажимать и какую ногу выставлять, чтобы не упасть, но я всякий раз забывал, где у меня левая нога, а где правая, всё время падал и ушибался, потому что мотик падал мне на ногу.
— Не ту ногу выставляешь! — кричал папа. — Левую выставляй! Левую! Газ сбрасывай! Тормози! Да не сильно тормози, а плавно! Экая ты бестолочь!
Но в конце концов я проехал один круг правильно. Потом ещё один правильно. И ещё. И тогда папа сказал, что на сегодня хватит, что я молодец, что из меня со временем выйдет толк.
— А куда выйдет? — спросил я.
— Что куда? — не понял папа.
— Толк. Куда он из меня выйдет?
— А-а, толк-то? А куда-нибудь. Выйдет — и всё. Ищи потом ветра в поле. Не сыщешь. И останешься бестолочью.
Я посмотрел на деревья, которые шумели своими листьями, потому что дул ветер, на траву, которая шевелилась, и спросил:
— Ну и что?
— Как что? Без толку ничего сделать нельзя. Всё надо делать с толком.
Я подумал-подумал и спросил:
— А толк через что выходит? Через уши или через нос?
— В основном через рот. Будешь часто рот разевать, станешь разиней — толк и выйдет.
— А я его не выпущу из себя. Я буду вот так: — и я показал сильно сжатые зубы. — Пусть сидит во мне. — Ещё подумал-подумал и спросил: — А из тебя толк выходил?
— Выходил, — сказал папа.
— А ты его вернул?
— Вернул, ответил папа. — Подумал-подумал и сказал жалостливо: — Да, видать, не весь.
— Это плохо?
— Плохо.
— Я когда вырасту, — пообещал я, — обязательно найду весь твой толк и верну его тебе обратно. Хорошо?
— Хорошо, — сказал папа.
Теперь на мотик сел Лёха. Он оказался ещё бестолковее меня. И это не удивительно: он же совсем маленький и глупый и даже не знает, что есть правая нога и левая. Папа так его ни разу и не отпустил, всё время бегал рядом.
Наконец папа устал бегать и сказал:
— Всё! — сказал папа. — У меня бензин кончился.
А мама сказала:
— Это от пива. На пиве много не набегаешь.
А я сказал:
— Надо пить простоквашу: от неё быстрее вырастешь.
А папа сказал:
— Мне расти дальше некуда. — И больше ничего не сказал.
Он погрузил мотик в багажник нашей машины, мы сели и поехали домой. То есть на дачу.
Глава 6И зачем я родился первым
Лёхе дико повезло: ему даже годы свои считать не надо, потому что он родился в двухтысячном году. В две тысяча десятом ему стукнет десять, в двадцатом — двадцать, а в девяносто девятом — девяносто девять.
А я родился в прошлом веке, и мне всякий раз надо от текущего года отнимать 1997, только тогда можно узнать, сколько мне лет. Но самое печальное, что я родился первым, и вот уже много лет являюсь старшим братом. И это бы ещё ничего, если бы мне по нескольку раз в день не говорили, что я должен Лёхе показывать пример, защищать его и не обижаться, если он, предположим, дразнится или щиплется, потому что он ещё маленький и глупый.
А Лёха, глупый-глупый, а всё время пользуется своим младшинством, и чуть что, сразу орать, что я его, бедного, обижаю.
— Юра! Что там опять такое? — кричит моя мама с кухни, едва закричит Лёха, будто это я лезу к нему, а не он ко мне.
Знали бы вы, как мне надоело быть старшим и выглядеть умным, когда мне так и хочется врезать этому Лёхе со всей силы по спине, чтобы он не вредничал. И это при том, что ему свои года считать не надо: за него календарь считает. Всё это ужасно несправедливо и грустно.
Или взять хотя бы такую несправедливость. Меня папа посадил за руль мотоцикла, когда мне было уже пять лет, а Лёху — в два с половиной. Лёху и на коньки поставили, едва он научился ходить, и он на коньках ездил, держа во рту соску. Вы когда-нибудь видели такое, чтобы на коньках и с соской? Вот то-то и оно. И я не видел. Даже по телеку. А почему, спрашивается? А потому, что мама с папой боялись, чтобы мы с Лёхой с самого раннего детства не принялись валять дурака, не гоняли по улицам собак и кошек, не курили, не пьянствовали, не ругались плохими словами и вообще не привыкали ко всяким гадостям, а были заняты делом. Об этом и по телеку говорят разные тёти и дяди, чтобы все дети росли хорошими.
Наконец, Лёха говорить начал, когда ему не было года, а я в два года почти совсем не умел говорить, хотя понимал всё. Вы думаете, это потому, что Лёха уродился таким способным к разговорам? Вот уж и нетушки. Это потому, что все заботы по обучению его разговорам лежали на моих плечах с самого начала, а на маминых с папиными плечах лежали заботы совсем другие.
Бывало, чуть Лёха в манеже запищит, так мама кричит, чтобы я посмотрел, чем он там занимается. А он там занимается тем, что потерял соску и пытается сосать какую-нибудь игрушку, а она не помещается ему в рот. Он смотрит на меня и заливается слезами.
— И чего ты пищишь? — спрашиваю я у него, чтобы он начинал соображать. — Ты бы, вместо того чтобы пищать, поискал свою соску сам. Где твоя соска? Ну-ка посмотри по сторонам! Не хочешь? А кто должен хотеть? Пушкин? Вон же она лежит, твоя соска! — показываю я ему рукой.
А он, глупый, продолжает реветь и совать в рот всякую дрянь. Тогда я сам беру его соску и сую ему в рот. Только после этого он успокаивается.
— Я в твои годы, — объясняю я Лёхе, — не ревел почем зря. Потому что был один на всем белом свете. А тебе хорошо, потому что ты вдвоем.
А он на все мои разговоры всё агу да агу, а потом взял и заговорил. Только «ры» не выговаривал. Ну никак. Потому что сразу же родился вредным.
И много ещё чего полезного Лёха получил от меня с самого рождения, но никакой благодарности от него не дождёшься, а одни только приставания, щипки и дразнилки. А теперь, когда появился у нас мотоцикл, я еще должен следить, чтобы Лёха правильно на него садился и ездил.
Я бы не стал рассказывать вам о своей горькой доле, если бы не встречал других таких же мальчишек, как я, которым достаются одни шишки, а их младшим братьям шоколадные конфеты и прочие полезные вещи. Я думаю, что когда такие же мальчишки, как я, прочитают мою книжку, — если какой-нибудь дядя, который печатает книжки, напечатает и мою, — то им станет жить легче. А если еще и младшие их братья прочитают, и папы с мамами, и дедушки с бабушками, и все они поймут, как неправильно себя ведут, то жизнь станет для всех нас, старших братьев, просто замечательной.
Глава 7Мотоклуб — это много людей и собака
Вот и лето кончилось, и надо опять ехать в Москву, ходить на плавание, на гимнастику, в подготовительную группу. А теперь ещё и ездить в мотоклуб.
Что такое мотоклуб, я тогда не знал, а теперь знаю: это такой дом, в котором стоят мотоциклы для детей и взрослых, а возле входа сидит на цепи большая-пребольшая, лохматая-прелохматая и злющая-презлющая собака, которую называют волкодавом, которая хрипло лает и щелкает зубами. Эта собака охраняет мотоклуб, чтобы никто не украл наш мотик, который папа поставил внутри. И другие мотики тоже.
Но сперва в мотоклуб надо записаться, тогда собака не будет хрипло лаять и щёлкать зубами.
Все, кто записан в мотоклуб, приходят сюда, надевают на себя всякие штуки, чтобы не поцарапаться, если упадёшь. Потом они садятся на свои мотики и гоняют по такой плохой дороге с разными специальными кочками, каких я нигде еще не видел. По этой дороге и пешком-то ходить тяжело и неудобно, а уж на велике и подавно не проедешь. Тем более что она ужасно грязная после дождя. А мотоциклисты гоняют по ней для того, чтобы узнать, кто кого обгонит. Из-под колес летит грязь и песок, все пачкаются так, что их потом приходится стирать. Но ни мамы, ни папы их за это не ругают.
Дорога эта называется трассой и расположена она рядом с мотоклубом за высоким забором, чтобы туда не заехал кто-нибудь, кто не умеет ездить по таким трассам.
Сам забор сделан из больших гладких серых штук, сквозь которые ничего не видно, потому что получилась стена. Чтобы смотреть, как гоняют по трассе, надо залезать на крышу мотоклуба, куда ведёт железная лестница. Туда забираются все бабушки с дедушками, мамы с папами, разные другие дяди и тёти и всякие посторонние дети. Они смотрят сверху, кричат и хлопают в ладоши, хотя их никто не слышит, кроме самих себя, и фотографируют себе в альбом.
Сперва гоняются друг за другом самые маленькие, потом чуть побольше, потом ещё побольше, а потом уже дяди и тёти. Потом самый главный дядя помашет флажком — и гонки заканчиваются. Потом… потом все гонщики, большие и маленькие, становятся возле специальных ящиков, которые называются… по… по… вот забыл, как они называются… и все, кто приехал быстрее всех, становятся на эти ящики, им выдают медали, кубки, подарки и пожимают руки. А остальные сильно хлопают в ладоши, кричат «ура!» и фотографируют.
Вот что такое мотоклуб.
И однажды в воскресенье папа привёз в этот самый мотоклуб нас с Лёхой, с нашей мамой и мотиком, чтобы нам понравилось.
Была осень, почти все деревья пожелтели, на небе образовались такие же серые, как забор, облака — на них даже смотреть не хотелось, потому что всё равно ничего не видно: ни солнышка, ни неба. К тому же дул холодный ветер. Он то брызгался дождиком, то кидался мокрыми листьями. И хотя мы все стояли на крыше под навесом, ветер доставал нас и там.
Нам с Лёхой совсем не понравилось смотреть: и потому что ветер, и потому что дождик, и потому что одно и то же, и потому что долго. Потом дождик перестал, мы с Лёхой ещё немного посмотрели-посмотрели, как мальчишки на мотиках носятся по горкам и тарахтят, все такие грязные, что просто жуть, и пошли на другую сторону крыши смотреть, как на зеленом поле играют в футбол.