Тогда папа подходит ко мне и начинает ругаться:
— И чего ты испугался? — ругается папа. — Ведь ничего страшного нет. Прибавь газу — и мотик сам вывезет тебя на горку. Это ж так просто.
Он заводит мотик, я еду назад, разворачиваюсь и… и всё повторяется сначала. Потому что чем ближе я подъезжаю к горке, тем с каждым разом она кажется мне выше и круче — до самых облаков. И всякий раз я думаю, что вот сейчас ка-ак жиману на газ, ка-ак въеду… и не въезжаю.
— Ладно, — говорит папа, — давай ещё раз попробуем на маленькой горке.
На маленькой — это я хоть сто раз, хоть тыщу! Это я запросто. Тут даже и на газ особенно жать не надо. Подъехал — вжик! — и ты на горке. И съезжать совсем не страшно. А на большую даже дяди — и те боятся. Я сам видел собственными глазами, как они боятся.
— Теперь на большой, — говорит папа. — Главное — спокойствие и уверенность. Понял?
— Да, — соглашаюсь я.
— Если сейчас не въедешь, — сердится папа, — завтра же продам мотик, и будешь три раза в неделю ходить на хоккей. Потому что моего терпения больше нету.
И вот я стою и смотрю на эту ужасную горку издалека. Издалека она не такая чтобы ужасная. Мотик подо мной трясётся и рычит: так ему хочется въехать на эту горку. Я глотаю слёзы, нажимаю на газ и несусь, ничего не видя перед собой, потому что мне не хочется три раза в неделю ходить на хоккей. Ну его, этот хоккей! Бегай там вместе со всеми за дурацкой шайбой, и — прав Лёха — никаких тебе медалей и подарков…
Вжик — и я уже на горке! Я даже не заметил, как забрался на неё. И остановился, чтобы посмотреть назад. Точно: я на самом верху! Сзади из-под горки торчит папина голова, чуть дальше мамина голова, а Лёхина не торчит, потому что он совсем маленький. Я даже испугаться не успел. И как заору-у:
— Ура-а! Получи-ило-ось! — заорал я, как орал кот Матроскин из одного мультика-пультика.
А папа подумал-подумал и спросил, когда я съехал с горки:
— Так что? — спросил папа у нас с Лёхой. — Покупать вам настоящие мотики или нет?
— Покупать! Покупать! — закричал Лёха и запрыгал, потому что в одном месте у него шило.
А я подумал-подумал и тоже сказал:
— Как хотите, — сказал я. — Можете даже и покупать. Мне всё равно.
И папа купил нам на двоих один настоящий детский мотик.
Мотик этот оказался таким симпатичным, таким… ну просто мотиком — и всё! И называется он «полтинником», как такая маленькая денежка в пятьдесят копеек. А называется он так потому, что в него вмещается пятьдесят кубиков бензина. А кубик — это… Да чего тут говорить про кубики? Про кубики все знают. Даже Лёха. И про денежку тоже.
Жаль только, что эти мотики делают не у нас, в России, в которой мы живём, а в какой-то другой иностранной стране… забыл, как она называется. Поэтому они стоят очень дорого. Просто ужасно дорого. И у папы хватило только на один иностранный мотик. А на другой не хватило.
На новом мотике и ездить стало как-то веселее: он и рычит не так сильно, и не трясётся, на него даже злющая-презлющая волкодавная собака не лаяла, когда мы выводили его на улицу и вводили назад. А на наш лаяла.
И вот прошло сколько-то суббот и других всяких дней, и я впервые оторвал свой мотик от земли во время подъёма на большую горку и немножко пролетел по воздуху. При этом я так испугался, что тут же и упал со страху. Это потому, что мне показалось, что я сейчас как жахнусь, как трахнусь, ка-ак… Но я не жахнулся и не трахнулся, а упал на колеса, проехал немного и упал на бок. Ведь должен же я был упасть в самый первый раз? Должен. Все падают. Вот я и упал. Но не так чтобы сильно. Потому что вокруг снег, а в снег падать не страшно.
А Лёха подпрыгивать ещё не умеет. Он вообще еле-еле ползает. Ему папа специально сделал так, чтобы он не мог прибавить газ до самого упора, — ограничитель называется, — и к заднему колесу приделывал ещё два колёсика. Потому что Лёха всегда жмёт на газ со всей силы, и сам же пугается: глаза вытаращит, несётся, не поймёшь куда, и визжит со страху. А потом въезжает в кучу снега и падает: по-другому останавливаться он не умеет. И ждёт, когда мама или папа вытащат его из сугроба. Ясное дело: маленький и глупый.
Глава 10Лёха и Петрович
На моё первое соревнование мы приехали так рано, что ещё никого не было.
— Это даже хорошо, — сказал папа. — Ещё потренируемся немного. Надо отработать как следует старт и во-он тот поворот, — показал папа рукой в ту сторону, где был этот самый «тот поворот», особенно крутой и узкий.
Здесь всегда сталкивались несколько мотиков, и обязательно устраивался завал. И там всегда дежурили все папы, чтобы поднять гонщиков, потом мотики и завести. И я там тоже часто падал на тренировках, устраивая завал из самого себя. Папа говорил много раз, что надо подъезжать к повороту ещё быстрее, быстро тормозить и быстро выставлять ногу, потом быстро разворачиваться и быстро уезжать, чтобы не было завала, иначе приедешь самым последним. Но у меня не только ещё быстрее подъезжать не получалось, но просто быстро получалось не так, как хотелось бы папе.
И это при том, что на тренировках я старался изо всех сил всё делать быстро и быстро. А сегодня мне предстоит не тренировка, а самая настоящая гонка на перегонки с другими. Ведь они тоже будут стараться всё делать быстро. И быстро падать. И я подумал, что хорошо бы вчера заболеть не очень сильно, тогда бы я остался дома, а они гонялись бы без меня, сами по себе.
И тут к нам подъехал дядя Петрович, самый главный в нашем клубе. Его даже волкодавная собака слушается, потому что знает Петровича с самых щенячьих лет. А еще потому, что у Петровича красное и весёлое лицо, красная же голова, красные уши и белые волосы, которых осталось очень-очень мало.
Петрович подъехал к нам на огромном красном мотоцикле, который ревел сильнее всех других мотоциклов в нашем клубе. Это потому, наверное, что он тоже главный.
— Ну как настроение, малыши? — закричал дядя Петрович веселым красным голосом. — Мандражируем помаленьку?
— А я не мандражирую, — сказал Лёха. И добавил: — Ну нисколечки.
Лёхе хорошо говорить, что он не мандражирует: ему сегодня не гоняться. И завтра тоже: он слишком маленький и глупый. Ещё задавят его, чего доброго, а потом маме с папой отвечать.
— Скажи, какой храбрец! — удивился дядя Петрович. — Хочешь, прокачу?
— Хочу! — обрадовался Лёха.
— Ну, садись! — велел дядя Петрович и подвинулся назад на своём сидении.
Лёха тут же забрался к нему на мотоцикл и вцепился в руль обеими руками.
— Сидишь? — спросил у Лёхи дядя Петрович.
— Сижу! — крикнул Лёха.
— Держишься крепко?
— Крепко!
— Тогда поехали.
И дядя Петрович как газанул, мотоцикл как подпрыгнет, как понесётся, как на горку выскочит, ка-ак подскочит вверх, ка-ак… как перевернётся! — и дядя Петрович полетел в одну сторону, мотоцикл в другую, а Лёха вместе с мотоциклом в третью: так крепко он за него держался. Да только мы не видели, куда он полетел, потому что далеко, но видели, что в сугроб.
Мама ахнула, папа присел, а я… а я не знаю, что сделал, потому что стоял и смотрел во все глаза — вот и всё.
Тут дядя Петрович встал на свои собственные ноги и, прихрамывая то на одну ногу, то на другую, попрыгал к своему красному мотоциклу, возле которого стоял наш Лёха и хохотал во всё горло. Как ни в чём не бывало. Он так хохотал, что даже папа — и тот засмеялся. И побежал к Лёхе.
Мама тоже хотела засмеяться, но не засмеялась и сперва никуда не побежала. И я не засмеялся: так мне было жалко этого глупого Лёху. Ведь он мог разбиться насмерть вместе с весёлым Петровичем — вот какая штука, и тогда у меня не стало бы брата. Даже такого вредного.
— Вот здорово! — кричал Лёха, подпрыгивая на одном месте. — Давайте ещё, дядь Петрович!
А дядя Петрович схватил Лёху, поднял, посмотрел на него с разных сторон, покачал своей красной головой с белыми волосиками и удивился. И когда к ним прибежал мой папа, и я тоже прибежал, потому что уже не мог стоять на одном месте, будто чурка безглазая, и мама прибежала тоже, дядя Петрович сказал удивительно:
— Первый раз вижу такого отчаянного мальца. Другой на его месте разревелся бы, а этот хохочет… Быть тебе, Лёха, чемпионом. Это я тебе говорю, Петрович. Запомни мои слова.
А мама сказала:
— Если его до той поры не разобьет ещё какой-нибудь дядя Петрович.
— Так тут какая штука, Юленька, приключилась, — сказал дядя Петрович виновато и почесал свой красный затылок с редкими белыми волосиками. — Тут такая штука приключилась, что сместился центр тяжести. Я ж вон где умостился — на самом заду. Это чтоб Лёхе сесть было можно. Я ж, старый пень, об этом не подумал. Вот он и взбрыкнул, мотоцикл-то. Но как этот малец держался за руль! — закричал дядя Петрович радостно. — А? Как он держался! Это ж просто невозможное дело, как он держался! Прямо-таки мёртвой хваткой! — не переставал удивляться дядя Петрович, всё ещё держа нашего Лёху, будто он стал теперь дядьпетровичиным Лёхой.
Но папа забрал у него Лёху и спросил:
— Не ушибся, малыш?
— Ты что, па! — воскликнул Лёха. — Ни капельки! Я ещё хочу! Знаешь, как было классно! Вжик! Вжик! В потом ка-ак вжи-ик! — и полетел! Во как было! — кричал Лёха, размахивая руками.
— Ещё налетаешься, — сказал папа и понёс Лёху вниз.
А дядя Петрович почесал у себя в красном затылке, покряхтел и поехал на своём мотике проверять трассу, чтобы всё было правильно, потому что гонки.
Мама тоже осмотрела Лёху со всех сторон, пощупала его, поспрашивала, где у него что болит, но у Лёхи ничего не болело. Более того, он тут же захотел покататься на нашем мотике. Но папа сказал, что покатается он чуть позже, а сейчас Юре, то есть мне, надо повторить старт и поворот.
Я повторил раза два и то и другое, и папа сказал, что я обогнал самого себя. Тут стали натягивать флажки, принесли эти самые три ящика, на которые потом заберутся самые первые, которым будут давать подарки и медали, потом приехала «скорая помощь», пожарка, везде стали рычать мотоциклы, и мама предложила мне попить сладкого чаю с лимоном из термоса, потому что помогает.