Глава 11Первый старт
И тут объявили регистрацию участников первого заезда. И я сел на мотик и поехал регистрироваться, потому что тоже был участником. Первый раз в жизни.
Один незнакомый дядя, который сидел за столом и что-то писал, так меня и спросил, когда я подъехал к его столу:
— Первый раз? — спросил незнакомый дядя.
— Первый, — кивнул я головой.
— Ничего, — сказал дядя. — Всё когда-то бывает в первый раз. Желаю тебе успеха.
— Спасибо, — сказал я, потому что в таком случае надо всегда говорить спасибо, чтобы было вежливо.
— На здоровье, — сказала мне тётя, которая сидела рядом с дядей, и дала мне номер для мотика, на котором была написана какая-то циферка. И какую-то бумажку.
Я и тёте сказал спасибо. Тоже очень вежливо.
Папа посмотрел на циферку и сказал:
— Двадцать седьмой. — Потом посмотрел на бумажку и сказал — Одиннадцатый. И добавил: — Самый последний. Вот и хорошо. Ты, главное, не рви с места, пусть все проедут, потом ты. Привыкай. Впереди ещё много будет стартов. Но если кого сможешь обогнать, обгоняй смело. Всё понятно?
— Всё, — сказал я.
Папа приклеил мне на мотик большую бумажку, чтобы было далеко видно, какой у меня номер двадцать семь. И я поехал на старт. А папа побежал рядом, чтобы быстрее было.
Вы наверное думаете, что старт, это когда махнули флажком или выстрелили из пистолета и все поехали? Да? У всяких там бегунов и прыгунов как раз так и бывает. А у мотокроссменов — совсем наоборот. Вот я вам сейчас подробно объясню, что такое старт у мотокроссменов.
Значит, так. Старт — это такая длинная железная решётка из железных труб, которая сама поднимается и сама опускается с помощью дяди. А посредине будочка, в которой стоит этот дядя и что-то там нажимает, чтобы решётка сама поднималась и опускалась. Решётка и будочка покрашены жёлтой краской, чтобы было красиво. И на дяде тоже жёлтая курточка, чтобы его далеко было видно. Решётка с будочкой расположена на большой поляне, которая, как сказал папа, похожа на лейку, через которую мама наливает воду или ещё что-нибудь полезное в бутылку, чтобы нам потом пить, когда захотим. Вот эта самая лейка как бы вставляется в трассу, как в бутылочное горло. И все со старта несутся туда, чтобы самыми первыми оказаться на трассе и победить.
Мы, все одиннадцать «полтинников», встали возле этой решётки в один ряд. И я был самым крайним, одиннадцатым, то есть с правой стороны больше никого не было. Наши папы завели наши мотики, потому что у нас ещё нет сил, чтобы завести.
Вот мы стоим и газуем. И ждём. И выходит перед нами, куда нам ехать, специальная такая тётя в длинных сапогах на высоких каблуках и показывает нам большую картонку, на которой что-то нарисовано.
Папа посмотрел на эту картонку и сказал:
— Это число пятнадцать. Оно означает, что до старта осталось пятнадцать секунд.
Не успел папа досказать про секунды, как тётя повернула картонку обратной стороной — и там уже была другая цифра. И все мотики заревели ещё сильнее, а тётя быстро-быстро пошла за ограждение, чтобы её не задавили.
— Теперь до старта осталось пять секунд, — сказал папа. И велел мне: — Соберись. Будь внимательным и помни, чему я тебя учил.
Я не успел спросить у него, сколько это времени — пять секунд, как решётка упала, мотики рванули и понеслись. И мой тоже рванул, но не понёсся, а почему-то заглох.
Тут же папа опять надавил на рычаг со всей силы своей любимой ногой, мотик завёлся, я дал газу и понёсся догонять остальных. Но они неслись так быстро, уехали так далеко, что я долго никого не догонял, а меня уже стали перегонять те, кто ехал первым. Наконец я догнал двоих, потому что они упали.
Я постоял возле них, посмотрел, как они пытаются встать, как бегут к ним папы, как они их поднимают. Больше смотреть было не на что, и я поехал дальше. И увидел своего папу и опять остановился.
— Ты чего встал? — закричал папа.
— Так просто, — сказал я. И спросил: — А ты зачем тут стоишь?
Но папа ничего не ответил и опять закричал:
— Жми давай! — И замахал руками.
И я стал жмить… жмать… то есть давать газу. Вот. И пожмал, и пожмал, въехал на горку, потом с горки, потом… потом увидел какого-то дядю, который что-то кому-то кричал и махал руками, съехал нечаянно с трассы и заехал в сугроб. Сам. И тогда меня догнали те, кого я перегнал. А потом меня догнал папа. И я снова пожмал. Но никого не догнал.
И тут меня догнал какой-то мальчик. И я подумал, что его-то я точно обгоню. И дал газ, обогнал этого мальчика, обрадовался и пожмал, и пожмал. А тут как раз поворот. Я выставил ногу, как меня учил папа, чтобы не упасть, но нога как-то неправильно выставилась — и я упал. А мальчик поехал дальше.
Опять прибежал папа.
— Юра! — закричал папа, чтобы было громко. — На повороте надо сбрасывать газ! Понял?
— Понял! — тоже громко закричал я, чтобы папе было лучше слышно, и попытался вытащить свою ногу из сугроба, куда она нечаянно провалилась. Но нога никак не вытаскивалась.
Тогда папа вытащил меня из сугроба вместе с моей ногой, завёл мотик, и я пожмал дальше. И снова упал. И ещё раз. И всякий раз ко мне бегал мой папа, чтобы я ехал дальше. И он так дышал, так дышал сильно, что мне его стало жалко. Поэтому я приехал самым последним, когда все уже слезли со своих мотиков и пошли отдыхать. А дядя, который стоял на финише, помахал передо мной специальным флажком, чтобы я тоже ехал отдыхать. И я свернул и поехал.
Тут меня встретил папа и сказал, что он вполне доволен, как я откатал, что я молодец.
А мама сказала, что я, конечно, молодец, но еще два-три таких заезда — и папа тоже станет молодец-молодцом, а то на него уже рубашки не налезают.
И мне от этих папы-маминых слов стало так хорошо, так хорошо, что я даже не знаю, как. Тогда я подумал-подумал и решил: хорошее, чем от самого вкусного мороженого. Но только не от бабушкиного торта.
А Лёха меня не похвалил. Даже наоборот: он стал хохотать во всё горло и показывать, как я падал.
— Как лягушка, — хохотал Лёха, имея в виду сказку про лягушку-путешественницу, которая упала в болото, потому что квакала. — Ква-ква-ква! — дразнился Лёха.
Я хотел дать ему подзатыльник, но передумал, потому что он маленький и глупый, а мне и так хорошо. И тогда я залез в нашу машину, уселся там и стал думать о том, как в следующий раз обязательно кого-нибудь обгоню и не забуду сбросить газ на повороте. В следующий после следующего — ещё кого-нибудь. И так буду обгонять и обгонять, пока не останется никого. И приеду самым первым. И мне дадут медаль и подарок. Я ещё подумал, какой бы мне хотелось получить подарок, перебрал всё, что мне когда-то дарили, и вышло, что у меня есть всё. Разве что нет той машинки, которую сломал Лёха. Но я уже на него не сердился. Пусть ломает! Он ведь ещё маленький и глупый. Его даже на соревнование не допускают.
Но тут Лёха открыл дверь и протянул мне шоколадку.
— Это мне дядя Петрович дал за то, что мы с ним упали, — похвастался Лёха. — Одну мне, другую тебе.
И убежал.
Глава 12Лёха — телезвезда
Пока я сидел и ел дядьпетровичев шоколад, Лёха сел на наш мотик и стал гонять по кругу из автомобильных покрышек. Так, от нечего делать. А мама стояла посерёдке и размахивала руками, потому что ничего нельзя было услышать из-за треска мотоциклов, которые носились по трассе.
И тут к маме подошли какой-то дядя с большой такой штукой на плече — телекамера называется — и какая-то тётя, но без штуки, и стали с ней разговаривать. А я сидел в машине и ничего не слышал, а только смотрел. Потом мне стало интересно, я вылез из машины и побежал к ним, чтобы узнать, о чём они разговаривают.
А они, оказывается, разговаривали о Лёхе.
Их, оказывается, дядя Петрович специально послал к маме, чтобы они сняли Лёху на телик, потому что они, дядя Петрович и Лёха, упали.
И дядя стал снимать Лёху, как он ездит туда-сюда, потому что он самый маленький из всех, кто умеет ездить на мотике на всём белом свете. А тётя, у которой был красный нос от насморка, стала его спрашивать.
— А скажи, Алексей, тебе не страшно? — спросила тётя нашего Лёху простуженным голосом.
— Не-а, — сказал Лёха и покрутил головой.
— Но ведь ты можешь упасть и удариться. Не боишься?
— Не-а, — ответил Лёха и опять так сильно покрутил головой, что большущий шлём на его голове повернулся, и стал виден только один Лёхин глаз.
Тогда мама поправила ему шлём, чтобы он мог отвечать на тётины вопросы, которая в это время сморкалась в платок. И Лёха ответил: — А я уже падал, — ответил он. — С дядей Петровичем. Мы ка-ак въехали с ним на горку, ка-ак перевернулись, ка-ак упали! Вжик! Вжик! Вжик! Дядя Петрович упал далеко, а я близко, потому что крепко держался за мотик. Дядя Петрович убился, а я нет. И тогда дядя Петрович дал мне за это шоколадку. И Юре дал тоже. Это мой старший брат. Вот он стоит. — И Лёха показал на меня рукой.
И дядя с тётей посмотрели на меня, как я стою.
А Лёха спросил:
— А вы Юру снимать будете? Он сегодня уже гонялся. Первый раз в жизни. А мне ещё нельзя: я маленький.
Тогда тётя ещё раз посмотрела на меня, как я стою, опять высморкалась и сказала дяде:
— Давай снимем и Юру. На всякий случай. Хорошо бы обоих на мотоциклах.
Мама повернулась к папе, который стоял в стороне и сказала дяде и тёте:
— Это наш папа. Он у нас и за тренера и за механика.
Папа подошел и сказал дяде с тётей:
— Здрасти! — сказал им папа очень вежливо.
И они папе тоже сказали «здрасти!»
А мама сказала папе, как обычно, то есть будто он маленький:
— Саша, попроси у кого-нибудь «полтинник» для Юры, чтобы их сняли вместе.
— Это не вопрос, — сказал наш папа и пошёл быстро-быстро за другим «полтинником», хотя у нас был свой «полтинник», только из старого большого мотика.
А тётя сунула мне под нос какую-то штучку и спросила уже у меня своим простуженным голосом: