Следующей вехой в модернизации контактов СССР с западными писателями объективно стал приход к власти Гитлера. Верящие в прогресс либеральные интеллектуалы принципиально не испытывали никакого сочувствия к идеологии национал-социализма. Построение «общества будущего» в Советском Союзе, напротив, с самого начала вызывало в их кругах живой интерес и симпатию. Уже из-за одного этого громкая антикоммунистическая риторика Гитлера воспринималась ими со временем все более неприязненно. С началом нацистского террора в Германии они были все более склонны закрывать глаза на известия о коммунистическом терроре в СССР. Не в пользу Гитлера было даже внешнее, «имиджевое» сравнение двух вождей: на фоне многословия и утрированной театральности «фюрера» деловая сдержанность Сталина производила более серьезное и весомое впечатление. Все это давало Советскому Союзу возможность утвердиться в глазах либеральных интеллектуалов как главный «бастион в борьбе против фашизма и реакции».
К весне 1933 года Томасу Манну удалось преодолеть первый шок от радикальной перемены обстоятельств. Главной задачей стало обустройство жизни вне отечества и осмысление происшедшего в нем переворота. Абсурдная на первый взгляд путаница понятий стала в Германии политической реальностью: «умный» и «культурный» немецкий народ-«индивидуалист» в демократической процедуре избрал своими правителями антидемократов; на знаменах обскурантов были начертаны «светлые» лозунги социализма и революции; сторонника же социализма Томаса Манна, всегда осознававшего себя национальным немецким писателем, нация словно бы презрела и выбросила за борт своего корабля.
«Обращенная вспять» идеология продолжала победоносно шествовать по Германии. К этому времени Томас Манн счел для себя возможным уже не только умалять, но и оправдывать террор во имя «прогресса» и «светлого будущего». 20 апреля 1933 года он писал в дневнике о захвате власти нацистами:
Эта революция кичится своей бескровностью, но при этом она более всех, когда-либо бывших, исполнена ненависти и кровожадности. Все ее существо, что бы там ни выдумывали, есть не «возвышение», радость, великодушие, любовь, которые были бы совместимы с множеством кровавых жертв, принесенных вере и будущему человека, а ненависть, вражда, мстительность, подлость. Она могла бы быть намного более кровавой, и мир все равно восхищался бы ею, если бы она при этом была прекраснее, светлее и благороднее. Мир презирает ее, в этом нет сомнения, а страна изолирована[55].
Несмотря на то что в этом отрывке не говорится о «русской жертве», он заставляет вновь вспомнить свидетелей революции в России – прежде всего тех, чьи книги Томас Манн читал всего несколько лет назад. Им было бы нетрудно фактами опровергнуть построения немецкого коллеги, однако их взгляды и сочинения к этому времени были уже вытеснены из его памяти. Аналогичным источником могла бы быть монография Томаса Карлейля «Французская революция», на которую Томас Манн два раза ссылался в «Размышлениях аполитичного». Уже одного описания медонской дубильни, где из кожи гильотинированных во имя прогресса людей изготавливались вощеные кожи для хозяйственных нужд, было бы достаточно, чтобы опрокинуть манновские тезисы[56]. Представление о том, что идеологически обоснованное кровопролитие сочетаемо с красотой, светом и благородством и потому извинительно, хотелось бы объяснить эмоциональным состоянием, в котором тогда находился Томас Манн. В качестве политической установки, не говоря уже о моральной стороне, это представление едва ли можно принимать всерьез.
Братья Генрих и Томас Манны, равно как и Лион Фейхтвангер, были самыми известными немецкими писателями-эмигрантами. Каждый из них незамедлительно попал в поле зрения компетентных служб Советского Союза. Работа с потенциальными союзниками СССР из числа литературных знаменитостей требовала немало терпения и такта. Ее модернизация уже в скором времени принесла советской стороне первые значительные успехи.
Иоганнес Роберт Бехер, председатель германского Союза пролетарско-революционных писателей и функционер КПГ в изгнании, стал важным посредником между Москвой и немецкой литературной эмиграцией. Поэт по основной специальности, он по совместительству выполнял определенные деликатные поручения советского руководства. Так, Отдел культуры и пропаганды ленинизма запросил 3 августа 1933 года выплату Бехеру шестисот долларов США на поездку в Прагу, Швейцарию и Францию. Согласно сопроводительной справке, целью вояжа был «объезд немецких писателей, находящихся в эмиграции, и установление связи как с революционными, так и с левобуржуазными антифашистскими кругами; организация общего Союза антифашистских немецких писателей с ком-фракцией, действительно руководящей этим союзом, и основание заграничного антифашистского немецкого журнала с привлечением крупных антифашистских писателей». Параллельно на Бехера возлагалось выполнение явно конспиративного задания – «организации передаточных пунктов по связи с Германией и Японией»[57].
В декабре 1933 года Бехер дал соответствующую оценку взглядам Томаса Манна в письме к писателю-эмигранту Эрнсту Оттвальту, который слишком оптимистично смотрел на манновский поворот к социализму. «Мы не можем говорить, – напутствовал Бехер неискушенного в вопросах теории сотоварища, – что безоговорочно признаем социализм Томаса Манна, который, как известно, является крайне расплывчатым, близким к СДПГ или СДПА [германским или австрийским социал-демократам. – А.Б.] социалистом в четырех кавычках, и это признание не находится в противоречии с творчеством Томаса Манна, а есть его необходимое художественное дополнение»[58].
В соответствии с новой стратегией советского руководства Бехеру было поручено организовать единый фронт литераторов, точнее – склонить на сторону Советского Союза всех именитых писателей, выступавших против гитлеровского режима. Идеологические тонкости отходили поначалу на второй план. В июле 1934 года в письме к тому же адресату Бехер уже предостерегал от слишком прямолинейной критики Томаса Манна и указывал направление работы с ним. Он писал:
Совершенно ошибочным является требование бичевать Т. Манна как контрреволюционера. Это так же неверно, как и безоговорочно принимать точку зрения Т. Манна как сторонника социализма. Между этими двумя позициями есть вполне определенные многочисленные нюансы, и правильно было бы со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь, и противопоставить ему нашу точку зрения – но не на казенном канцелярском языке бюрократов, а на языке, который можно просто назвать немецким[59].
Короче говоря, знаменитого буржуазного писателя, увлекшегося социализмом, следовало склонять на свою сторону решительно, но с чувством такта и снисхождением к его ошибкам. Брат Томаса Манна Генрих Манн был в глазах Бехера – как он писал в том же письме к Оттвальту – «особенно противоречивым случаем»: он считает себя сторонником как социал-демократии, так и революции и Советского Союза и ненавидит гитлеровский фашизм.
Эрнст Оттвальт был впоследствии арестован органами НКВД и обвинен в шпионаже. Он умер в 1943 году в советском исправительном лагере.
На август 1934 года было намечено открытие в Москве первого Всесоюзного съезда советских писателей. В мае был составлен примерный список приглашаемых западных литераторов, в котором как представители Германии значились Бертольт Брехт, Оскар Мария Граф, Лион Фейхтвангер и Генрих Манн. В конечном счете оба последних в Москву все же не поехали, но Генрих Манн направил делегатам приветственное послание, опубликованное в газете «Правда» вскоре после открытия съезда. Автор «Верноподданного» писал о своем отечестве, находившемся под властью нацистов: «Никому не дозволено там великое и полное рисков счастье познавать новое или созидать жизнь и человека по своему знанию. Там думают и мечтают только по указке начальства»[60]. Трагично, что эти горькие слова ничуть не меньше подходили и к советской действительности, которой Генрих Манн заочно и наивно восторгался.
Литературная семья Маннов, однако, не осталась без представительства на съезде советских писателей. Делегатом в Москву отправился сын Томаса Манна Клаус.
Весомым документом по вопросу отношений с иностранными писателями стал доклад «Современная мировая литература и задачи пролетарского искусства». С ним 24 августа 1934 года выступил партийный функционер Карл Радек. Докладчик блистал эрудицией, рассуждая о творчестве отдельных писателей и толкуя его в марксистско-ленинском разрезе. Некоторые пассажи из его доклада вполне можно было расматривать как программные. Радек говорил, что с каждым днем усиливается разделение современной западной литературы «на три сектора – на литературу загнивающего капитализма, неминуемо скатывающуюся к фашизму, на рождающуюся пролетарскую литературу и на литературу колеблющихся элементов, часть которых уже идет к нам, часть же придет к фашизму, если не преодолеет своих колебаний»[61][62]. За месяц до этого Бехер – совершенно в том же ключе – призывал «со всей серьезностью указать Т. Манну, куда ведет этот путь»11, т. е., по мнению Бехера, путь недостаточно твердых политических убеждений.
Радек неоднократно подчеркивал, что пролетарские художники должны усвоить достижения классической культуры и учиться у великих мастеров, в том числе ныне живущих[63]. Он щедро хвалил Ромена Роллана и Бернарда Шоу и жестко критиковал Марселя Пруста и Джеймса Джойса. Братьев Манн он не упомянул ни единым словом. Клаусу Манну его доклад показался «вызывающе грубым и недостаточным»