Назар зажал бумагу в кулаке, боясь развернуть. Только всё же пришлось.
Три цифры смотрели на него, и сердце ухнуло вниз. 272 значилось на листке. У него есть малый запас, ежели все парни перед ним сильные да крепкие, тогда не дойдёт очередь, набор завершат. 13 человек между ним и свободой. Оно ведь как будет. По жребию первого вызовут, а дальше по очередности, что на листках у парней записана. Коли добрый молодец — на службу отправляют, а если со здоровьем чего — домой. Так первых набрать и надобно.
Сел в углу Назар, ждёт, как дело решится. Скоро последний уж тянуть бумагу станет, а потом комиссия специальная соберётся. Бывало и до трёх дней сидеть приходилось ожидая, когда слово своё скажут да домой отпустят.
И как выходил тот, кого домой отправляли за негодностью, сердце увеличивало бег. Уж 270 номер идёт, а набор не закончился. И не знает Назар, сколько ещё парней набрать надобно.
— 271, — оглашают, и становится невыносимо жарко. Закрывает Назар глаза, вспоминая, как Улюшку в объятиях сжимал жарких, как она ему слова любви шептала.
— Мой, только мой, — прижимались губы к его уху, а по телу мурашки разбегались.
— 272, — зовут следующего, и Назар не сразу слышит. — 272, — кричат, и кто-то в плечо толкает. Разлепляет глаза новобранец, поднимается и, горько вздыхая, идёт куда позвали.
Ходит Зосим уж неделю, в сторону жены смотреть не хочет. С утра встанет и пропадает где-то, а Ульяна будто привязанная. И уйти в любой момент может, только останавливает будто что-то. Как свадебные дни прошли, стала по хозяйству управляться. Избу вымела, стол выскоблила, полы вымыла, пирогов напекла. Научена всему, хорошая хозяйка из неё вышла, а вот жена…
Встречает мужа вечером, ужин подносит. Хлебает молча Зосим щи, в тарелку смотрит. Тишина в доме нарушается только стуком ложки о миску. Тяготится Ульяна такой жизнью, лучше б накричал, из дому выгнал, а так поедом она себя ест, что молчит он.
В тот день, как гости ушли «спасибо» ему молвила, только ничего на то не ответил Зосим, лишь медовуху пил.
Пришла Ульяну мать проведать, а дочь ей всё рассказала. И про то, что чует, будто ребёнок в ней жизнью прорастает.
— Не его он.
— Была ж ночка! — говорит Фёкла.
— Нет, — качает Ульяна головой. — Как прознал, сразу из избы бросился. Назара это! Скажу Зосиму, сил нет терпеть.
— С ума сошла! — ахнула мать, руки к груди прикладывая. — Да нас со свету сживут! Опозоришь и нас, и мужа, который за тебя грех на душу взял!
— Так скоро и живот виден будет.
— Есть ещё время до твоего скоро. Вот тебе материнский совет, — прищурилась Фёкла. — Сегодня домой веротится. Обласкай, приголюбь, слово доброе скажи. А потом, — кивнула на лавку.
— Чего? — обомлела дочка.
— Знамо чего! — сдвинула брови Фёкла. — Святую простоту не строй! Любит он, иначе б не сидела ты тут! А потому и сомневаться ему не придётся, что не он отец.
— Не смогу! — в ужасе отшатывается Ульяна. — Как с нелюбимым ложе делить?
— Думаешь, у всех, кого дети, по любви? — упёрла руки в бока Фёкла. — Нашла страдания! А ну быстро лицо утёрла, брови подвела, щеки подрумянила, — показала она, как щипками на лице румянец вызвать. — Да пошла супружний долг делать.
Встала Фёкла, направляясь походкой вперевалку к выходу.
— Гляди, Улька. Жена теперь. Ежели думаешь, что Назару нужна — забудь. Жребий он вытянул.
Ахнула Ульяна, руки к лицу приложив, до последнего надеялась. Только, может, обманывает её мать.
— Не веришь? — кивает Фёкла горько. — А вот тебе крест, — сенит себя, смотря на икону. — Так что дурь из головы выбей. Зосим твой муж, и ребетёнок от него скоро появится. — И снова на икону крестится. — Вразуми, Господи, Ульку мою.
Глава 9
Назар стоял в ряду новобранцев, смотря на дорогу.
— Ну, — протянул руку Ефим сыну, и парень крепко пожал отцову ладонь. — Служи справно. А как вернёшься — жену тебе добрую сыщем, хозяйство заведёшь. За нас не волнуйся, сдюжим да тебя завсегда ждать станем.
— Отец, ты Ульке скажи, что люблю её.
Закусил губу Ефим, головой покачал.
— Да на что ж ей твоя любовь? Жена, стало быть, другому, Зосим пусть её любит, а ты голову проветри.
— Щемит, — бьёт себя в грудь Назар, и чудится Ефиму, будто слёзы блестят в глазах сына.
— Ничего, — хлопает по спине вздыхая. — Забудется. Прощевай.
Вернулся Ефим в деревню, нынче семья меньше, а скоро и девок выдавать придётся, опустеет дом.
Как ушла мать, Ульяна себе места найти не могла. Не уберёг Господь Назара от набора, значит, такова судьба. Придётся ей свыкнуться с мыслью, что она теперь жена Зосима. Вздохнула девка да пошла по дому работу делать. Ковры выбивает, пол метёт, репу парит. Выбралась на двор — стужа идёт. Впереди зима, уж скоро земля снегом покроется. Вынесла собаке похлёбку, виляет та хвостом. Оно ведь как бывает: к кому с добром, от тех и тепло идёт. Это поначалу рвала цепь Белка, когда Ульяну не знала, а теперича ладони горячим языком лижет. А та репеи из шерсти у собаки достала, обласкала да кусочки лакомые со стола даёт.
Вошёл Зосим в калитку, жена его не заметила. Смотрит, как собаку ласкает. Его бы кто приласкал! Живут, как чужие, что приходится Рябому к Глашке ходить, которая всех мужиков за деньгу' привечает. Да платить ей сверху, чтоб язык за зубами держала, что у Рябого жена на него смотреть не желает.
— Что ты, Белочка, — гладит Ульянка животину. — На цепи сидишь, света белого не видишь. А вот я тебе, — чешет за ухом и чует, будто спину кто прожигает. Обернулась — как есть: Зосим из-под бровей насупленных смотрит.
Слова не сказал, мимо прошёл и в дом. Собралась с духом Ульяна, улыбку на губы натянула и за ним вошла.
— Репа только сготовилась, будешь? — ласково спросила, а у него от её голоса мурашки по коже.
— Клади, — буркнул в усы. Сел в углу, смотрит, как жена молодая за ухват взялась да чугунный горшок из печи вытаскивает. Тяжёл да горяч, никак уронит. Подскочил, чтоб помочь, вовремя перехватил, не то б обварилась. Поставил на приступок, и глаза поднять боится, будто не хозяин тут, а мальчишка какой.
— Спасибо, — молвит Ульяна, и нежно ладонь на лицо положила, к себе поворачивает. Закрыл глаза Зосим, как с Глашкой делал, чтоб жену свою представлять, вдруг виденье пропадёт. Может, голова с ним шутку играет, будто Ульяна сама его касается.
— Погляди, — снова слышит голос её, и всё ж глаза открывает. А пред ним как есть жена. Да такая красивая, будто ещё краше стала. И смотрит иначе.
— Чего? — ждёт Зосим, что отскочит сейчас, отвергнет, скажет, как тошно ей с ним, только всё ближе лицо. И не верит Зосим, что губы мягкие податливые, которые вишнями пахнут, накрывают его. Сама захотела али кто заставил?
— Погодь, — схватил за плечи, от себя отодвигая. Принюхался, может, медовуху пила? Нет, свежестью пахнет от неё, молодостью. — Ты чего такая? — смотрит пристально, и хочется ему довериться, открыться, только мало ли чего задумала.
— Мужа приласкать хочу, — говорит спокойно, и не видит он в глазах её презрение, а только тихую грусть.
— С чего бы? — сдвигает брови.
— Назар жребий вытащил, — призналась Ульяна, ну а как ещё объяснить Зосиму, что случилось. Правду-матку глаголить, не поверит иначе.
— Вон оно чего, — кривится лицо Рябого. Слыхал от людей да думал толки. А теперь и до жены дошло. — Кто ж рассказал?
— Матушка приходила, — стоит Ульяна в оковах рук мужниных. — Вести принесла.
— И чего теперь?
— Господу значит надо, чтобы я женой тебе хорошей стала.
— И станешь? — не верит до конца Зосим, а у самого сердце вот-вот и рёбер выпрыгнет. Неужто и впрямь теперь заживут?
Закрыла глаза Ульяна, губами вперёд подалась. На. Бери, коли хочешь. Дрожит Зосим от нетерпения.
— Улюшка, — выдыхает жадно. Бродят руки по плечам, по груди девичьей. Обняли лицо, покрывают губы Зосима поцелуями жену свою ненаглядную. — На руках носить стану, ни в чём нужды знать не будешь, — шепчет прямо в ухо, пока Ульяна внутри себя судьбу свою горькую оплакивает. Текут слёзы, да не видно их Зосиму, потому что не тело, а душа плачет.
Подхватил на руки девицу и понёс на ложе брачное.
— Моя ты, моя, — шепчет, и будто не было обиды никакой на супругу. Не было её предательства. Дождался, добился. Иначе станется. — Дозволяешь ли любить себя? — отчего-то спрашивает, и готов приказы её выполнять.
— Дозволяю, — скрепя сердце, отвечает молодая, и Захар больше не сдерживается. Тянет за гашник, и падают порты.
— Моя, — говорит снова, прижимая к ней сильнее, только в голове Ульяны стучит: «Я не твоя, и никогда ей не стану».
Пришла зима, уж и год новый справили. Прискакала девка Егоровых домой, запыхавшись.
— Слыхали? — с порога кричит. — Улька-то Рябая понесла (забеременела).
На секунду колесо прялки замедлилось, а потом дальше пошло, будто и не было ничего. Прядёт мать нитки шерстяные, о своём думает.
— Иду, значится, мимо Кузнецовых, а там Улька стоит с Анькой-вдовицей разговаривает. И слышу, как одна другой рассказывает, будто ребёночка от Зосима ожидает.
— Ну и чему удивляешься? — покачала головой мать. — Неужто жена от мужа своего не понесёт? Аккурат в первую ночь всё и вышло, как водится.
— Не любит она Назара, — скривилась девчонка. — Ежели любила, не пошла б замуж, не легла под хрыча старого.
— А ну цыц! — стукнул по столу отец. — Чтоб я того больше не слыхал! Ишь, — зыркнул на дочку. — Мала ещё такие речи вести, — сжал кулаки и затрясся. — А чего ж думаешь? — вдруг повернулся. — В лес бежать девке надобно было да ждать, покуда брат твой вернётся, и верность хранить? Много ль ты на свете умеешь, чтоб в лесу одной скитаться? Хлеб нужон, — принялся загибать пальцы, — мясо где брать? Охотится надобно. Выдам тебе ружьишко, гляди без добычи вернёшься! — нависал на дочкой, что стала она и того меньше.
— Так вам всем лент подавай, — махнул рукой. — На печи валяться. Только и могёте, что про других гутарить, а сама в тёплой избе сидишь да щи ешь. Пошла б в лес⁈ Ну⁈