– Не люблю перемены.
– Ну, попроси всё вернуть обратно.
– Это так не работает, – обрывал он меня. – Ты не понимаешь.
Он был прав: я не понимала. И сейчас не понимаю: почему не подождать нас с Кэти десять минут?
– Удачи! – кричит он Кэти, спускаясь по лестнице. – Срази их наповал!
– Нервничаешь? – спрашиваю я, пока мы идем к станции.
Молчание Кэти красноречивей любых слов. Она прижимает к себе портфолио с дюжиной фотографий, которые стоили целое состояние. На каждом снимке у Кэти новый наряд и новое выражение лица. Но на всех фотографиях она прекрасна. За них заплатил Саймон, это был сюрприз на ее восемнадцатилетие. Не думаю, что я когда-нибудь видела дочь такой же счастливой, как в тот день рождения.
– Не уверена, что вынесу еще один отказ, – тихо произносит она.
Я вздыхаю.
– Это нелегкое ремесло, Кэти. Боюсь, ты еще много отказов получишь.
– Спасибо. Приятно знать, что твоя собственная мать так в тебя верит. – Она встряхивает светлыми волосами, словно готова умчаться прочь. Только вот нам нужно в одну и ту же сторону.
– Не дуйся, Кэти. Ты же понимаешь, что я имею в виду.
У входа на станцию «Кристал Пэлас» играет на гитаре девушка с дредами, я здороваюсь с ней и достаю из кармана пальто монетку. Уличную музыкантшу зовут Меган, она чуть-чуть старше Кэти. Я знаю об этом, поскольку однажды с ней разговорилась. Девушка рассказала, что родители выгнали ее из дома и теперь она ночует у друзей, играет на улицах и отстаивает очереди в благотворительные фонды Норвуда и Брикстона, где раздают еду малоимущим.
– Холодно сегодня, правда? – Я бросаю десять пенсов в гитарный футляр, монетка ударяется о горсть других. Меган прерывается, чтобы поблагодарить меня, и легко подхватывает мелодию на следующем аккорде.
– Десять пенсов ей не помогут, мам.
Мы входим на станцию, и песня Меган затихает позади.
– Десять пенсов утром и десять вечером. Это фунт в неделю. – Я пожимаю плечами. – Пятьдесят с лишним фунтов в год.
– Ну, в таком случае это очень щедро. – Кэти на мгновение замолкает. – А почему бы не бросать по фунту каждую пятницу? Или не подарить ей на Рождество пачку банкнот?
Мы достаем проездные и проходим через турникеты к поездам надземки.
– Потому что так не создается ощущения, что я трачу слишком много, – отвечаю я, хотя причина в другом. Дело ведь не в деньгах, а во внимании. И так мне удается каждый день проявлять немного доброты.
В Ватерлоо мы выбираемся из вагона на платформу, толпа подхватывает нас и уносит к Северной линии.
– Честно, мам, не знаю, как ты проделываешь это каждый день.
– Привычка, – говорю я, хотя не столько привыкла, сколько смирилась. Езда в переполненном зловонном поезде – неотъемлемая часть работы в центре Лондона.
– Ненавижу. В среду или субботу вечером тут и так несладко, но ездить в час пик? Боже, это меня доконает.
Кэти работает в ресторане неподалеку от Лестер-сквер. Можно было бы найти место и поближе к дому, но ей, по ее собственным словам, нравится находиться в «сердце города». По мнению Кэти, рядом с Ковент-Гарден и Сохо легче встретить кинопродюсера или агента, чем в Форест-Хилл. Наверное, она права, хотя за восемнадцать месяцев ее работы официанткой подобное пока еще не случилось.
Но сегодня Кэти держит путь не в ресторан. Она едет на прослушивание, где представители очередного театрального агентства посмотрят на нее и – она очень надеется – согласятся нанять. Мне бы очень хотелось верить в это, но я реалистка. Кэти красива и талантлива, она замечательная актриса, но у девятнадцатилетней девушки из Пекхэма примерно столько же шансов добиться успеха, сколько у меня выиграть в лотерею. А я даже лотерейных билетов не покупаю.
– Обещай, что, если не выгорит, ты хотя бы подумаешь про курсы секретарей, о которых я тебе говорила.
Кэти бросает на меня высокомерный взгляд.
– Просто чтобы у тебя была какая-то опора.
– Спасибо, что веришь в меня, мам.
На станции «Лестер-сквер» нас подхватывает толпа. Перед турникетами мы ненадолго разделяемся, а пройдя их, я вновь нахожу дочь и сжимаю ее ладонь.
– Я просто практична, вот и всё.
Кэти сердится на меня, и я ее не виню. Зачем было именно сейчас заводить разговор о курсах секретарей? Я смотрю на часы.
– До прослушивания еще сорок пять минут. Давай угощу тебя кофе.
– Мне хочется побыть одной.
«Поделом», – думаю я, но Кэти замечает боль в моих глазах.
– Просто чтобы текст повторить.
– Конечно. Ну, тогда удачи. Я серьезно, Кэти. Надеюсь, все пройдет великолепно.
Провожаю ее взглядом, сожалея, что не могу просто порадоваться за дочку и подбодрить, как сделал Саймон перед уходом на работу.
– Могла бы проявить больше энтузиазма. Это бы тебя не убило.
Готовясь к обеденному наплыву посетителей, Мелисса намазывает маслом ломтики хлеба и складывает их попарно, начинкой внутрь. В застекленном шкафу стоят банки с салатом из тунца, копченым лососем и тертым сыром. Кафе в Ковент-Гардене называется «Тоже у Мелиссы». Оно больше, чем заведение на Анерли-роуд: у окна стойка с высокими барными табуретами, в зале пять или шесть столов с металлическими стульями, которые каждый вечер складывают в углу, чтобы уборщица могла вымыть пол.
– Имеешь в виду, я должна была ей соврать?
Без десяти девять в кафе лишь Найджел в длинном, испачканном грязью пальто, от которого при каждом движении исходит запах немытого тела. Он каждое утро сидит на высоком табурете у окна, сжимая в ладонях чайник с чаем. В десять Мелисса выставляет Найджела, говоря, что тот распугает ее посетителей. Раньше он сидел на тротуаре перед кафе и, положив перед собой кепку, просил милостыню. А потом Мелисса над ним сжалилась. Она берет с Найджела пятьдесят пенсов, на два фунта меньше, чем указано в меню, но, поверьте, разочарованным он не остается.
– Просто поддержи ее.
– Я поддерживаю! Вот, отпросилась с работы на пару часов, чтобы поехать с ней.
– А она об этом знает?
Я замолкаю. Планировала встретиться с Кэти позже и узнать, как прошло прослушивание, но она ясно дала понять, что мне не стоит болтаться поблизости.
– Ты должна подбадривать ее. Когда она станет звездой Голливуда, тебе не захочется прочитать в глянцевом журнале: «Мама говорила, что я ни на что не гожусь».
Я смеюсь.
– И ты туда же. Вот и Саймон уверен, что у нее все получится.
– Ну, раз так, – произносит Мелисса таким тоном, словно все встало на свои места.
Ее волосы выбиваются из-под голубой сетки, и я поправляю их, чтобы Мелиссе не пришлось снова мыть руки. Она умеет за секунду собрать свои длинные густые и блестящие темные пряди в замысловатый узел. И втыкает в него ручку, пока работает. Это придает ей обманчиво богемный вид. Сегодня, как и в большинство дней, на Мелиссе ботильоны, джинсы и накрахмаленная белая рубашка. Закатанные до локтей рукава открывают кожу – настолько же бледную, насколько темная она у мужа моей подруги.
– Спасибо, – произносит она.
– Но при этом он не менее уверен, что станет популярным автором. – Я усмехаюсь, но тут же чувствую себя предательницей, хотя всего лишь пошутила.
– А разве для этого не нужно что-нибудь написать?
– Он пишет, – восстанавливая равновесие, бросаюсь я на защиту Саймона. – Но сначала ему нужно изучить массу информации. Да и выкроить свободное время, работая на полную ставку, довольно трудно.
– И что же он пишет?
– Кажется, какой-то шпионский триллер. Ты же меня знаешь, это не совсем моя литература. Предпочитаю Мейв Бинчи [3].
Я не читала роман Саймона. Он хочет закончить текст, прежде чем кому-то показывать, и меня это вполне устраивает. По правде говоря, я волнуюсь. Боюсь, что не найду подходящих слов. Что не смогу даже определить, хорошо вышло или нет. Я уверена, что получится хорошо. Саймон же прекрасно пишет. Он один из самых опытных журналистов «Телеграф» и работает над своей книгой с тех пор, как мы познакомились.
Дверь открывается, и в кафе входит мужчина в костюме. Он приветствует Мелиссу по имени и болтает с ней о погоде, пока варится кофе. Мелисса без лишних уточнений добавляет в чашку молоко и сахар.
На стойке у стены лежит пятничный номер «Метро», я беру его и просматриваю, пока подруга пробивает чек. Кто бы ни читал газету, он оставил ее сложенной на странице со статьей «Взлет преступности в метро». Хотя рядом никого, я инстинктивно кладу руку на сумку, которую по старой привычке ношу, перебросив на грудь. В статье несколько фотографий. Сильно избитый парень примерно того же возраста, что и Джастин, и женщина с открытым рюкзаком на коленях, которая выглядит так, будто вот-вот заплачет. Я просматриваю статью, но в ней нет ничего нового. Советуют присматривать за вещами и не ездить в одиночку поздним вечером. То же самое я постоянно твержу Кэти.
– Джастин говорил, что твоя управляющая вчера приболела, – произношу я, когда мы вновь остаемся одни.
– Сегодня ее тоже нет, так что… – Мелисса показывает на голубую сетку для волос. – Держу пари, пока Ричард Брэнсон строил свою империю, у него такие проблемы не возникали.
– Держу пари, что возникали. Хотя не уверена, что можно назвать два кафе… – Я ловлю ее сердитый взгляд. – …Два потрясающих кафе – империей.
– Три, – хитро глядит Мелисса.
Я поднимаю бровь и жду продолжения.
– В Кларкенуэлле. Не смотри на меня так. Кто не рискует, тот не пьет шампанское.
– Но… – Я успеваю замолчать прежде, чем переступаю черту.
Меня бы напугала идея открыть третье кафе, когда второе идет ко дну. Хотя, наверное, именно поэтому Мелисса занимается бизнесом, а я нет. Когда мы поселились по соседству с Мелиссой и Нилом, я ходила на бухгалтерские курсы по программе обучения для взрослых. В школе математика мне плохо давалась, но Мэтт забирал детей только по средам, так что либо бухгалтерия, либо обивка мебели, а я не могла представить, как зарабатываю на жизнь перетяжкой стульев. Мелисса и стала моей первой клиенткой.