Приехали.
Раздеваемся в гардеробе, прячем в карманы железные номерки. Наши места в ложе, на балкончике, – Евгений Олегович это устроил. Смотрю на тяжелый седой занавес – на нем нарисована рождественская елка. Нет, кажется, вышита стеклярусом. Интересно, что там за ней?
Я никогда не была на балете, тем более в Мариинке. Только на симфонических концертах в нашей филармонии, я их терпеть не могу. Балет – это другое дело! Это шуршащие платья, кринолины, корсеты, грациозные балерины в коронах со стразами, удивительные декорации, которые двигаются сами. А оркестр в яме сидит! Только дирижерская макушка оттуда торчит, смешно.
Евгений Олегович не шевелится, стоит, как пугало огородное, к нам спиной.
И вдруг он взмахивает палочкой, и в театр на цыпочках вбегает волшебство. Вступают скрипки. Сердце мое стучит сильнее от радости узнавания первых нот. Моя любимая увертюра, я наизусть ее знаю!
Занавес взмывает вверх.
– Рот закрой, деревня, – шепчет мне Верка на ухо.
После ужина я все-таки пошла в «Свитер». Не дома же с волками сидеть. Думаю, Машу с Ксюшей я великодушно прощу. Они не виноваты, что все так.
Выключила телефон, захожу. Все тут, конечно, – расположились на диванах в дальнем углу. И Михаил свет Батькович, разумеется, в эпицентре. Что-то очень смешное, судя по всему, рассказывает. Наши на всю кофейню ржут.
– Ну и вот, подхожу я к нему…
– Всем привет!
– Ой, Юль, я думала, ты не придешь! – Маша очень обрадовалась, когда меня увидела. Сразу стало на душе хорошо. – Ты эсэмэски мои получила? А почему не ответила?
– Прости, не успела.
– А где твой Лев Лещенко? – спрашивает Изюмов и зачем-то пихает Мишку в бок.
– На работе, – говорю. – А почему ты, Дима, интересуешься?
– Да так. Забавно он тебя сегодня в лужу уронил, – и опять Мишку толкает.
– Никто. Никого. Никуда. Не ронял, – говорю. – Ладно, пойду за капучино. Кому-нибудь чего-нибудь взять?
Не хочется мне сегодня на Димкины провокации поддаваться. И обижаться тоже. Я же знаю, он не со зла. Просто наши Леву не любят, повторяю. У них Миша – свет в окошке, а Лева, наоборот, беспросветная тьма.
Чувствую себя вдруг жутко уставшей, как будто вагоны разгружала полдня. Верка всю энергию из меня высосала, как старый вампир.
Встаю в очередь. Передо мной пожилая пара. Долго выбирают десерт, при этом держатся за руки.
– А с черникой маффинчиков вы нам не наколдуете, барышня?
На обоих супругах одинаковые шапки и пальто, все ярко-желтого цвета. Забавные. Мне нравятся эксцентричные старики. Я такой сама в старости буду.
– А знаете, где он у нее работает? А в киоске! Пирожки продает!
– Да ладно, Ксюх.
– Честное слово!
Щеки у меня вспыхивают, а сердце начинает бешено где-то в шее стучать. Они думают, что мне не слышно. Что ж, ошибаетесь, дорогие мои друзья.
– Что будете заказывать?
– Пирожки! Кому горячие пирожки! – паясничает Изюмов. – Я-то думал, он крут, как кипяток, не побоюсь этого слова.
– Ну он нормально так одевается, да? Сама бы никогда не сказала.
– Девушка, вы что-нибудь берете?
– Люди, может, хватит уже?
– Да ладно, Маш, чего ты психуешь сразу?
– Девушка, я у вас спрашиваю!
– Простите.
Я бросаюсь к вешалке, хватаю куртку и…
Нет, дорогая Ксюша, пирожки – это уже перебор, не так ли?
Вешаю куртку обратно и возвращаюсь в логово. Мне кажется теперь, что это вражье логово, а не наши старые, добрые уютные диванчики.
– Ой, а где твой капучино? – как ни в чем не бывало улыбается мне Ксюша.
Остальные молчат.
– Ты ошиблась, Ксения. Пирожки тут совершенно ни при чем.
У Ксюши стремительно меняется лицо. Не ожидала.
– Лева продает мороженое. Ты чувствуешь разницу?
– Я лично нет, – сразу докладывает Изюмов.
– Молчи, Дима. Я не с тобой сейчас разговариваю.
– А что я такого сказала? – взвизгивает Ксюша. – Это же правда! В чем дело-то?
– Любая работа почетна в нашей стране, – подливает масла в огонь Борька.
Ведь важно не то, что они говорят, а как. Понимаете? Каким тоном.
– Лева – мерчандайзер компании «Русский холод»! – чуть не плача, кричу я.
Наши прыскают. Люди за соседними столиками начинают на нас оборачиваться.
– Он же не виноват, что родители у него… – Я осекаюсь.
– Ал-ка-ши, – шепотом и по слогам договаривает за меня Борька.
Все! В бешенстве я хватаю куртку, чуть не опрокидывая на пол эту их глупую вешалку, и выбегаю из «Свитера» к чертовой бабушке. Какой-то дядя на меня орет:
– Смотри, куда прешь!
– Извините!
Бегу, бегу. Потом ныряю в темную подворотню, вижу лавку и бросаюсь к ней, как будто она – остров, а я – утопающий с только что погибшего корабля.
Села и сижу. Обидно так, что слезы сами из глаз выдавливаются. Как она могла, Бесчастных? Она же сама все прекрасно понимает. Она в своей жизни уже любила, как я!
– Юль.
Поднимаю голову и вижу Мишку.
– Ты телефон выронила. Он разбился.
Идем по пустынной аллее. Темно, а фонари почему-то не зажигают. Хорошо, что звезды зажгли. Ноги у меня скользят, поэтому я взяла Мишку под руку и крепко за него держусь. Держи меня, Мишка, только аккуратно!
– Понимаешь, это Маша Ксюше с Борькой рассказала. Только она знает, что Лева мороженым торгует. И про родителей.
– Ну торгует, – равнодушно замечает Мишка. – И что такого? Не прохожих же грабит. Я вот на каникулах двоюродному брату помогал – он на мусоровозе работает. Мы с ним бачки каждое утро разгружали, чистили планету.
– Да?
– Отличное дело, между прочим, полезное. А многие брезгуют. Большинство. А по мне так лучше мусорщиком быть или вот мороженое продавать, чем, допустим, быть президентом.
– Ты серьезно? – Я удивлена. Как-то не ожидала таких откровений от нашего Мишеньки.
– Ну да. В политику же идут ради амбиций, определенный сорт людей, понимаешь? Очень редко там нормальный человек оказывается, который по-честному хочет что-то изменить, послужить людям. Тем, кто реально людям помогает, политика обычно до лампочки.
– И что тогда делать? Мы же не можем совсем без правителей жить. Тогда все развалится.
– А и так все разваливается, мир – на маленькие кусочки. Представь, как бы здорово было жить без границ, без государств, без разных религий. Без войн. Один огромный мир для всех.
– Ну ты загнул, утопист.
– Я пацифист. Как в песне Леннона, помнишь?
– Угу.
– Я считаю, что человек живет на планете, а не в государстве.
– Да?
– Правда, это не я так сказал. А Виктор Цой. – Мишка улыбается. – А если серьезно, без правителей, конечно, человечество не справится. Не все же такие сознательные личности, как я. Но я уже придумал, как с этим быть.
Нет, он мне нравится.
– И как? Поделишься?
– Их выбирать надо не из тех, кто сам в президенты с министрами лезет, а из обычных людей. Из волонтеров, например, защитников окружающей среды, даже пускай из мусорщиков. Главное, чтобы тебе не все равно было, понимаешь?
– Ну а если они не захотят президентами становиться? Может, их и так все устраивает.
– А ты бы сама не захотела? Хоть ненадолго? На годик, максимум два. Больше и не надо, хороших и честных людей на свете много.
Да. Миша, оказывается, не так прост, как я всегда о нем думала. Я вдруг понимаю, что еще ни разу с Мишкой нормально не общалась, все какими-то урывками. И чаще в компании, а так, чтобы с глазу на глаз…
– Ты из-за телефона, что ли, расстроилась?
– Маленько.
Экран треснул, а телефон почти новый. Родители мне на день рождения в прошлом году подарили. Но из-за Маши я, честно говоря, больше переживаю. Я ей по секрету про Леву рассказала, а она.
– Просто день сегодня идиотский, с самого утра. Пойдем домой, уже поздно.
Мишка проводил меня до подъезда.
– Пока, – говорю.
– Пока.
Он развернулся и пошел к остановке.
Почему-то даже не спросил, увидимся мы завтра или нет. Ладно.
Глава 10Божий одуванчик
С Левой мы только в четверг увиделись. Он позвонил и сказал, что встречаемся на нашем месте. Значит, дома опять невесело. Зимой мы чаще у него сидим (март в нашем городе – еще глубокая зима). Ко мне редко Лева заходит, только когда родители на работе. Папа его на дух не переносит, а почему, толком мне не может объяснить.
Стою у ЦУМа, уже замерзла, а его все нет. Минут пятнадцать прождала, смотрю – идет мой Лев. Так люблю его – не могу.
Купили в ЦУМе орешков, шоколад, сока апельсинового и идем, обнимаемся. Ни дать ни взять молодая супружеская пара.
– Вот школу закончишь, поженимся, снимем квартиру и заживем. – Лева мне говорит.
– Какой у тебя подробный план, целых четыре пункта. – Я смеюсь.
Я пока не могу Леве объяснить, что замуж не хочу. Вернее, хочу, но попозже, хотя бы после университета, а лучше – после двадцати пяти лет. За Леву, разумеется. Мне больше никто не нужен.
Заходим в подъезд многоэтажки на Песчаной. Это единственный подъезд в нашем районе, в котором нет домофона. Поэтому он наш любимый, почти что дом родной.
Поднимаемся на лифте на двенадцатый этаж, выходим и садимся на ступеньки. Тепло, на подоконниках кактусы уже распустились. Самое главное – никого нет. Последний этаж, и всего одна квартира на площадке. Не знаю, кто в ней живет, наверное, какой-нибудь одинокий дедушка. Я из-за кактусов так думаю.
Лева аккуратно разворачивает шоколадку, протягивает мне.
– Как там папа? – спрашиваю.
Я же вижу, что Лева какой-то мрачный. Лучше уж сразу спрошу, чего тянуть?
– Как обычно. – Лева шмыгает замерзшим носом.
Ясно. Отец у Левы сразу после новогодних праздников закодировался, и мама тоже. Левка такой радостный весь месяц ходил. Дома чисто, красиво, чебуреки, тишина! Мы съездили с ним в «Мегу» и купили Марине Максимовне шелковую блузку, на собеседования ходить. Она на работу устраивается.