(De Rerum Natura). «Георгики» были завершены около 31 года до н.э. (когда была одержана победа при Акции), и Вергилий приступил к своему величайшему труду — «Энеиде».
«Энеида» — что называется, «программная поэма», т. е. она преследует политическую цель, которая проходит красной нитью через всё повествование. Как и «Георгики», она написана дактилическим гекзаметром — возвышенным, дидактическим размером, используемым в серьёзной поэзии, преимущественно в эпосе. Основой сюжета стали странствия троянца Энея после падения Трои и его высадка в Италии, которая в конечном счёте привела к основанию Рима; так или иначе, значение поэмы для современников было огромно, она напоминала «Одиссею» и «Илиаду» Гомера.
Для греков произведения Гомера имеют почти священный смысл; например, чтобы законным путём уладить спор между городами-государствами о том, кто какими территориями владеет, цитировали отрывки из Гомера, и решение Гомера считалось окончательным. «Энеиде» предназначалась — Августом, по крайней мере, — сходная роль, т.е. подтвердить правильность его политических и общественных установок. Стихотворная, а не прозаическая форма оправдания его деяний должна была высоко поднять его над смертными: на латыни «поэт» — votes, что можно перевести и как «жрец-пророк», a carmen имеет не только значение «песня», «стихотворение», но и «обаяние» и «чары» (poeta и роета заимствованы из греческого, это не латинские термины). Всё это современникам Вергилия могла бы дать «Энеида», чей смысл выходит далеко за рамки сюжета.
Обстоятельства смерти Вергилия были такими, как я и описал их. Он отправился в Грецию, рассчитывая пробыть там три года, чтобы доработать поэму, и распорядился уничтожить все копии, оставшиеся в Италии. В Пирее его встретил сам Август, который настоял на том, чтобы Вергилий немедленно возвратился с ним в Рим. Когда они осматривали достопримечательности Мегары, Вергилий простудился, и во время плавания ему становилось всё хуже и хуже. Поэт попросил принести рукопись, чтобы он мог сжечь её. Но разрешения не получил. Вергилий умер в Бриндизи 21 сентября 19 года до н.э.
Из эпизодов, сотворённых мною из цельной ткани (я имею в виду те, что затрагивают больше личную жизнь поэта, чем исторические события), я бы отметил смерть брата Вергилия — Марка и отношения с Прокулом и Валерией. Случай с Марком мне нужен был, чтобы коснуться темы братоубийства, столь существенной для времён Вергилия. Смерть Валерии (и Прокула) — отголосок другой темы, занимающей важное место в «Энеиде»: это furor[4] — бессмысленная, неуправляемая жестокость, всецело направленная на разрушение. И ещё: согласно Донату, поэт «оставил половину своего имущества Валерию Прокулу, своему сводному брату от другого отца». Я попробовал совместить это со своим рассказом, поставив знак равенства между Донатовым Прокулом и моим Луцием — сыном Прокула, который, конечно, унаследовал бы дом на Эсквилине, если бы он не был конфискован.
В заключение короткое замечание о личной жизни Вергилия. Почти с уверенностью можно говорить о его гомосексуальности (есть свидетельства его партнёров — Александра, одного из рабов поэта, и Цебия, вероятно, также раба, писавшего стихи), но я умалчиваю об этом из-за фабулы. Донат пишет, что «его личное поведение внушало такое уважение, что в Неаполе его прозвали Parthenias (Девственник)», и я сознательно рисую его бесполым, потому что это больше подходит (я так думаю) к тому характеру, который я пытался создать.
ДЕТСТВО: МАНТУЯ И КРЕМОНА(70—54 гг. до н.э.)
1
Я родился 15 октября в первый консулат Помпея Великого и Марка Лициния Красса[5] в канаве близ Мантуи.
Не думаю, чтобы мать когда-нибудь простила отцу эту канаву. Она, конечно, не простила бы и мне, если бы я не удовлетворил её честолюбия, проявив склонность к наукам.
Вы спросите, а почему, собственно, в канаве? Разве мать Вергилия была проститутка, ничтожество? И был ли у него когда-нибудь отец, которого она могла бы простить?
Вот именно это и было пунктиком моей матери. В такую историю влипнешь — не отделаешься.
Правда менее драматична. Отец с матерью отправились навестить друзей в деревне Анды, как раз недалеко от Мантуи. Мать хотела отложить визит по понятным причинам, но отец настоял (почему — я не знаю), сделав уступку лишь в том, что нанял носилки. То ли тряска сделала своё дело, то ли просто пришёл мой час. Как бы то ни было, но на обратном пути отошли воды, и отец, который дома больше имел дело с овцами, нежели с женщинами, вытащил её в самое подходящее место, подальше от любопытных глаз, и выступил там в роли повивальной бабки.
Хорошо ещё, что канава была сухая. Что само по себе в это время года — чудо.
Возможно, я сейчас лишу таинственности одно предание, связанное с моим рождением, которое говорит больше о моей матери, чем обо мне. Впоследствии ей пришлось заявить (наверно, чтобы сгладить впечатление об этой истории с канавой), что на последнем месяце беременности ей приснилось, что она родила побег[6] лаврового дерева. Веточка укоренилась, разрослась и стала давать всевозможные ягоды и цветы. Но это обман, хоть он и льстит моим стихам. Если не считать неуёмной страсти к солёным огурцам (так мне сказал отец), её беременность была совершенно нормальной. Во всяком случае, она не «помнила» об этом сне очень долго.
Мои родители не очень-то ладили. Возьмите кубок родосского вина, в котором нет ничего выдающегося, кроме его названия. Облагородьте его, придав аромат арабскими специями — перцем, шафраном и корицей. Это моя мать. А теперь возьмите кубок обыкновенного домашнего масла вторичной выжимки, куда крестьянин макает хлеб. Это отец. Перемешайте. Получился их брак.
Они и внешне были совершенно разные. Мать — светлокожая, с прямым носом; отец — смуглый, словно орех, высокий и плотный, как славянин. Я взял от них обоих — отцовскую наружность (кроме его широкого носа) и материнский характер. Это объясняет, почему я похож на крестьянина, но лишён крестьянской самоуверенности.
Я был вторым из трёх сыновей. Мой старший брат Марк...
Мой старший брат. Он давно умер, его смерть — словно нож в моём боку. Марк — бледное привидение с зелёными от тины волосами, которое ухмыляется мне из полумрака. Он мой Рем[7], напоминание о древнем римском проклятии, которое уходит своими корнями слишком глубоко, чтобы его можно было искупить. Я пока не могу рассказать вам о Марке.
Третьим сыном был Гай. Он тоже уже умер, но его смерть не принесла мне ощущения вины, только горе. Он был на девять лет моложе меня и словно был обязан своей жизнью смерти другого. Зная отца, я легко могу в это поверить: хотя у меня самого нет сыновей, я понимаю желание увидеть себя в своих детях. Печально потерять своё подобие и остаться с тряпкой в качестве наследника.
Смерть. Вина. Печаль. Видите, как эта тёмная тропинка, напоминающая об утопленнике, уводит меня вниз? Не об этом должен думать умирающий. Прочь эти мысли!
Он отравляет меня.
Я прочёл это в его глазах перед отплытием, несмотря на то, что на его губах была улыбка.
— Это всего лишь лихорадка, Вергилий, — (Почему ипохондрики так легко относятся к чужим болезням?) — Так тебе и надо, раз ты потащился в Грецию, а мне ничего не сказал. С чего ты взял, что поэма потребует трёх лет работы, свёкла ты этакая?
Это звучит так же неискренне, как нарочита его грубоватая сердечность и эксцентричная речь. Как и многие его притягательные черты — его республиканский дух, нелюбовь к лести и, что немало, почтение к старым римским обычаям, — эта манера говорить служит самым утилитарным целям. Если Октавиан не прагматик, то, значит, пустое место.
Буквально ноль. Оторвите у луковицы чешуйки слой за слоем. То немногое, что осталось, и есть Октавиан.
Вы шокированы. Я компрометирую les majeste[8]. Главнокомандующий Октавиан, конечно, мёртв; он умер восемь лет назад по распоряжению Сената, и восстал, как феникс из пепла, Первый Гражданин Август, чтобы украсить Республику, которую он возродил. Но у Августа было много имён: Октавий, Октавиан, Цезарь. Человек меняет облик, как Протей[9]. Я в этом убедился. Я буду придерживаться его истинной сущности и называть его Октавиан.
Нужно ли мне выразить своё мнение о нём ещё более откровенно? Августейший правитель Римского мира — расчётливый, безжалостный, трусливый, лицемерный приспособленец и так же морально устойчив, как флюгер.
И всё же он величайший из людей, которых когда-либо порождал Рим, спаситель страны. Божественные почести — это не более чем то, что ему полагается по заслугам.
Я опять удивил вас, на этот раз непоследовательностью, но я не непоследователен. Посудите сами.
Марий и Сулла[10]. Цезарь и Помпей. Тираноубийцы, Антоний. Пятьдесят семь ужасных лет, с тех пор как побили камнями посланников Сената при Ноле[11], до победы при Акции[12]. Вся Италия купалась в крови на протяжении почти трёх поколений, пока мы не добились мира.
Мир.
Вот великое слово, которое стоит над остальными, широко расставив ноги, как Колосс[13]. Где бы вы ни находились, стоит только поднять глаза, чтобы увидеть могучую руку, простирающуюся над вами. Мир — это конечное благо, и мы обязаны им Октавиану. Если своими стихами я помог ему установить платоновскую Могущественную Ложь, то римский гражданин, живущий во мне, не пожалел бы ни о чём. Он смирился бы даже с собственной смертью.