Новгород остался позади. Красивый, величественный город. Уже в шестнадцатом веке не было ему равных. Двадцатый с его новостройками увеличил сам град, но не добавил ему красоты. Просто расползлось вокруг царственного Кремля море белых и серых строений.
Дорога бежала все дальше на север, навстречу архангелам. По преданию, здесь, на севере, обитали ангелы, и все у них было огромным: гигантская, как море, река Северная Двина, необъятное небо, где просторно самой крупной туче, И где рождается необозримый гром, долгий день, что тянется полгода, и бесконечная ночь — она воцаряется над здешней землей тоже на полгода…
Такой день, длиною в год, называется «ангельским».
Похоже на сказку. А северяне и живут в сказке. И дома у них похожи на коней. Стоит такой «конь» на четырех столбах, как на четырех ногах, а на крыше ржет маленький резной деревянный конек. Здесь солнце называется конем.
— Солнце ты мое, — сказал заслуженному скакуну Вадим.
Тот дернул ушами — понял.
— До ночи не успеем, — обратился к Вадиму Флор. Голос у Олсуфьича сел, говорил он сипло, с трудом, откашливая пыль. И лицо у него посерело, не то от бледности — пробилась даже сквозь плотный северный загар (не чета южному, который смывается в первую же неделю после возвращения из Крыма или из какого-нибудь модного курорта в Турции), не то от дорожной пыли.
— Сейчас ведь светло, все, что надо — разглядим, — сказал Вадим. Просто для того, чтобы хоть что-то сказать, разломать это неприятное, болезненное молчание. Он видел, что Флор встревожен, даже испуган. Все-таки он любил старика.
Не произнеся больше ни слова, Флор опять полетел по дороге.
Потянулись мимо деревеньки — дворы с жилыми хороминами, клетьми, ключницами; нарезанные лоскутьем житные поля, огороженные от скотины репища… Еще одна сказка. Сказка, в которой живут и работают.
Вадим вспомнил, как в его детские годы мама пыталась читать ему русские сказки. Взяла с полки том Афанасьева, открыла наугад и начала: про печь и лопату, про куты с закутками, про телеги, плуги, овины, веретена и прялки… Ничего ребенок не понимал, ни единого слова — как будто на чужом языке ему читали. Начала мама объяснять, вынула с полки другую книгу — энциклопедию какую-то с иллюстрациями. Какая уж тут сказка — получилась лекция этнографического содержания.
И вырос Вадим, подобно многим его сверстникам, на совсем других историях. На таких, где не требовалось особенных познаний культурологического свойства. В школьные годы посетил музей этнографии, что-то понял из того, что осело из детских лет в памяти «запасным грузом». «Так вот ты какая, прялка-самопрялка!» — сказал он, увидев наконец этот экспонат на стенде выставки.
И только теперь, оказавшись в далеком прошлом, понимал Вадим Вершков в этих сказках каждое слово, да только ушло то время, когда ему хотелось слушать сказки…
Темнело медленно. Через весь западный горизонт протянулась широкая розовая лента. Под нею топорщились елочки редколесье указывало на близкое болото. А болота здесь тоже не имеют конца и края. Редкий ангел долетит до середины такого болота, думал Вадим, усмехаясь.
Какие только мысли не влезали в его голову, пока они ехали к тому перекрестку.
Становилось не то чтобы темнее — задумчивее. Природа как будто сощурила глаза и стала чуть хуже видеть. Синева неба выцвела, сделалась бледной, точно забытая между окон новогодняя бумага, синяя, со звездочками, — к лету она всегда выгорает, и мама выбрасывает ее наконец вместе с елочными иголочками. Вадиму всегда жаль было с ней расставаться, но мама неизменно говорила: «Будет еще один Новый Год, Вадик, и будет скорее, чем ты думаешь, а хлам в доме копить незачем».
Вот и теперь небесная бумага над головой выгорела, и скоро ее выбросят, заменят новой, яркой. До рассвета совсем недолго, а там и солнце вбрызнет в жилы нового дня свежую горячую кровь.
Перекресток был отмечен затейливым крестом, сверху накрытым широкой крышей — она напоминала распростертые птичьи крылья. Под этим крестом лежало мертвое тело, а рядом сидели несколько человек. Они жгли маленький костер и что-то ели, разложив на коленях белые тряпицы. Мертвец наблюдал за ними, чуть повернув голову в их сторону.
Флор спрыгнул с седла, бросил коня и побежал к этим людям. Вадим последовал за ним, правда, не так поспешно. Когда он подошел к ним, Флор уже стоял на коленях возле погибшего и держал его за руку. Люди у костра — их было четверо — поглядели на второго подошедшего.
— Вишь, как бывает, — сказал один из них и сделал Вадиму знак, чтобы тот садился рядом. — Живет человек и не ведает, когда призовет его Господь. А тут — такая беда!
Вадим пристроился поближе, угостился кусочком липкого черного хлеба и долькой чеснока. Он очень, хотел есть и только сейчас осознал, до какой же степени голоден. А Флор, поглощенный своим горем, даже не чувствовал голода. Рассматривал Неделькино лицо и бормотал что-то.
— Где его нашли? — спросил Вадим, томимый настоятельной внутренней потребностью что-то делать.
— А здесь и нашли, — ответил ночной сиделец.
— А вы, дяденька, кто? — полюбопытствовал у него Вадим, подделываясь под «сиротскую» манеру говорить, которую подслушал у Животко.
— Мы-то? Странники, Божьи люди, — ответили ему. — Шли на поклонение в Соловецкий монастырь. Идем себе и духовные канты поем, чтобы бесы по дороге к нам и близко не подходили. Бес — он какой?
— Хитрый? — предположил Вадим.
— Умный и трусливый, — ответил один из странников, а прочие закивали степенно. — Он слышит, кто идет. Знает, чья защита на нас, кто за руку нас повел по этой дороженьке прямо к святыням…
И затянул негромким, чуть дрожащим голосом:
Как во садике во зеленом,
Как во тереме во высоком,
Что сидела тут красна девица,
Сидючи, думу думала,
Думу думала, все молилася:
— Уж ты, батюшка мой,
Угодник Николай Святой!
Ты пожалуй мне
Уж ты лодочку-самоходочку.
Перевезла бы меня да та лодочка
Через реченьку, через огненну,
Перевезла бы она чрез сине море,
Довезла бы меня до царствия,
До того раю до блаженного!
Провозвествовал Николай Угодничек:
— Ты ль душа моя, красна девица!
Уж к чему тебе да та лодочка,
Да та лодочка-самоходочка?
Ты проси себе чиста серебра,
И проси себе красна золота,
И проси себе крупна жемчуга!
— Уж ты батюшка мой,
Николай Угодничек!
Уж к чему мне чисто серебро?
А еще к чему красно золото?
Да еще к чему бел крупен жемчуг?
Провозвествовал Угодник Николай:
— Ты душа моя, красна девица!
Чисто серебро — чистота твоя,
Красно золото — красота твоя,
А бел крупен жемчуг —
Из очей твоих слезы катятся,
Ко Господу в небо просятся!
Все до царствия до небесного,
До его раю до блаженного!
— Это песня о душе, — сказал другой странник и с хрустом разгрыз чеснок. — Красной девицей душа называется.
— Говорят же, — произнес Вадим, припомнив один из разговоров с Лавром, — «дай девице крылья — будет ангел».
Странники закивали, довольные таким красивым оборотом беседы. Видать, не слыхали такого выражения.
А Вадим подумал о Гвэрлум: если ей, «темному эльфу», бывалой питерской девице дать крылья — получится из нее ангел или нет? Сложная тема. В какой-то мере богословская.
— Идем мы, значит, поем, — продолжал неспешное повествование странник, — а тут и крест Божий стоит. Подошли мы ко кресту и стали класть поклоны. А тут словно бы толкнул меня кто-то в спину. Поворачиваюсь я и вижу — глядят на меня из кустов чьи-то глаза. Пристально глядят, не мигают, и солнце в них отражается неподвижно. А это, сынок ты мой, верная бесовская примета. У человека живого, пусть и грешного, солнце в глазах играет, зайчиков пускает, а у беса — стоит неподвижно, точно мертвое.
Я и подумал: точно, бес за нами следит. Не нравится ему, паскуде, что мы идем на поклонение. Всю дорогу он за нами шастал, только не показывался, а теперь себя явил.
И только я такое подумал, как иная мысль мне пришла: уж не мертвец ли в кустах? Прервали мы молитву и пошли смотреть, что там лежит. И точно — обнаружили человека убитого.
Ах, беда! Уложили мы его под крест, глаза ему закрыли, как могли, руки сложили. В деревню послали на подмогой. Пришли мужички оттуда — нет, говорят, не знаем такого. Еще пуще мы загоревали, потому что кто же нам поможет? За попом послали. Пока ходили взад-вперед, явился один человек из деревенских и узнал мертвеца. «Это, — говорит, — скоморох поганый. Я его в избе корчемной видел, пел и плясал сегодня утром, а нынче мертвый лежит и перед Господом Иисусом Христом ответ держит за всю свою недостойную жизнь, проведенную в плясках и пении».
Что тут делать? Поп пришел, только вздохнул и отошел — в ограде церковной таковских людей не погребают. А тут иной мужичок из избы корчемной подоспел. «Я, — говорит, — знаю скомороха этого. Неделька его имя, а столуется он в Новаграде у одного корабельщика, именем Флор Олсуфьич». Ну, мы и послали этого мужичка в Новаград, разыскать сего корабельщика Флора, сообщить ему.
Так мы рассудили: хоть человек сей умерший и скоморох, а все живая душа.
Посидим возле него, посторожим его душеньку. А тот знакомец пускай до Флора сходит и все ему поведает, что узнал. Его, мужичка того, сильно бес пьянства мучает.
— Да, он нам это рассказал, — поддержал Вадим. — На выпивку у Флора просил, только тот ему ни копейки не дал. На хлеб бы подал, одеждой бы поделился, а насчет выпивки Олсуфьич тверд — пьянчуг не любит.
— Вишь ты, — сказали странники, услыхав такое, — суровый мужчина.
Флор теперь сидел возле тела неподвижно, обхватив руками голову, думал.
— Дальше-то что было? — спросил Вадим у странников, решив допросить свидетелей по полной программе. Как в кино видел.