— Я? — И тут же погрузился в глубокое раздумье. — Не знаю, — сказал он наконец. — Ежели Господь сподобит… Да я так, от дома к дому. Странствую. Мой-то дом сгорел, а брат и говорит: «Ты, Трифон, все равно без толку небо коптишь. Вот и дом от тебя сгорел, так что ступай ты, Трифон, с глаз долой…»
— У тебя дом сгорел? — переспросил Вадим. — А что же другие тебе не помогли?
— В чем? — не понял Трифон.
— Ну, я читал, что добросердечные русские крестьяне погорельцам в таких случаях помогали, — начал Вершков.
— Помогали? — еще больше изумился Трифон.
— Дом отстроить, с бедой совладать, — продолжал Вадим, чувствуя, что постепенно запутывается.
— А, — с облегчением рассмеялся Трифон. — Ну, кто обычный погорелец, тому помогают, это конечно. А у меня как? У меня брат был старший. Он человек суровый, двух жен пережил, детей — куча. И я у него бобылем жил. Ну, при нем — если говорить честно.
— Ты ведь бездельник, а? — вставил словцо Флор.
Трифон не смутился и отпираться не стал.
— В самую точку! — воскликнул он. — Я в братнином доме жил. Ну, и спалил его. Случайно. Брату-то всем миром новую хоромину поставили, а меня… — Он вздохнул, легко, беззлобно. — И ведь самое плохое, телушку я погубил. Спалил телушку. И иконы святые в пожаре погибли.
— А дети? — спросил Флор.
Трифон подскочил, мелко, быстро закрестился, затряс головой.
— Слава Богу, дети живы! Только Манютка была, которая в младенчестве померла, так это не от меня — святой истинный крест!
Трифон был явно немного слабоумным. Таких, кажется, «блаженными» называют. Но в хозяйстве такого младшего брата держать очень хлопотно и накладно; вот старший и избавился от него. Точнее — выставил за дверь. Обычная участь для тунеядца, подумал Вершков.
Сам он тунеядцев не любил, хотя в «современном» Петербурге они приобрели совершенно иное обличие. В университете они тоже водятся. Случаются граждане, которым лень шпаргалку написать, и они норовят одолжить ее у другого для экзамена. Дашь такому человеку свои записи — раз, другой, а потом надоест — и не дашь. Ох, как мы обижаемся, какие мы делаемся несчастные, как мы сетуем на черствость людскую! Вершков любил иногда выкинуть такой фортель — пригреть возле себя никчемного человечка, покормить его из собственных рук конспектами, книжками, шпаргалками, а потом — «ты все пела, это дело, так поди же, попляши!». И полюбоваться на мосечку снулой рыбы, которая появляется на физиономии оскорбленного тунеядца.
Наверное, и брат Трифонов нечто подобное испытывал. Однако сам Трифон выглядел человечком вполне безобидным и беззлобным. Он, в отличие от ленивых студентов, вполне признавал справедливость братнина решения и не держал на того сердца.
— Как же ты теперь жить будешь? — спросил Вадим.
— А никак, — махнул рукой Трифон. — Сейчас лето. Пойду странствовать, а на зиму к какому-нибудь монастырю прибьюсь, буду там трудничать.
Флор фыркнул:
— Трудничать — это ведь работать надо.
— Ну, поработаю, — сказал Трифон еще более беспечно. — А то в скоморохи пойду.
— В скоморохах нынче небезопасно, — сказал Вадим, сам не зная, для чего. Ему иногда казалось, что если разбередить рану как следует, поковыряться в ней и так, и эдак, то она скорее заживет. Надоест ей болеть — вот она и затянется свежей розовой кожицей.
— Ну? — изумился опять Трифон. — А я тут шел, скомороха встретил.
— Какого? — насторожился Флор.
— То есть как это — «какого»? — радостно не понял Трифон. — Обычного самого скомороха.
— Как он выглядел? — пояснил свой вопрос Флор.
— Немолодой уже. А, видите! Человек в скоморохах целую жизнь прожил! — с торжеством добавил Трифон. — Смешной человек, добрый. Мы с ним немного вместе прошли, а дальше разошлись.
— Ты в обратную сторону идешь, — сказал Флор.
— Да? — Трифон перевернулся на живот, погрузился в наблюдение за каким-то жучком и молвил восхищенно: — Шустрый, бестия! — А потом поднял голову, встретился с Флором глазами: — Как это, в другую сторону? А в какую я сторону шел?
— Если ты того скомороха встретил, стало быть, ты в сторону Архангельска шагал, — пояснил Флор. — На север, на зиму.
— Ну да! — Трифон попытался поймать жучка в граве, пошерудил там пальцами, потом сел, запустил пятерню себе в волосы. — Стало быть, я назад иду, к Новгороду?
— Именно.
— А, мне ведь все равно…
— Расскажи еще про скомороха, — попросил Флор.
— А что рассказывать… Смешной он. Показал мне, как кошка ловит муху. Потом еще песню спел. Я, говорит, сейчас на свадьбу иду играть.
— Свадьба? — удивился теперь Флор. — Да кто же летом женится?
— Нашлись… Это он так говорит, — поспешно добавил Трифон, видимо, опасаясь, чтобы его не сочли окончательным дурачком. — Мне-то откуда знать? Я, говорит, иду на урочище Пустой Колодец — это за болотом, недалеко отсюда, выходит, — и там будет свадьба.
— Какое еще урочище?
— Ну, там охотничьи угодья боярина Туренина, — пояснил Трифон, опять торопясь выказать свою полную осведомленность о здешних делах. — Туренин, не слыхали? Знатный весьма боярин.
— Слыхали, — сказал Флор. — Ты дальше рассказывай, про скомороха.
— Туренин, стало быть, там держит две или три семьи — егери или как они называются. Ему там и за дичью следят, и за конями, наверное, и чтобы все рога дудели и трубили правильно, если на охоту поехать вздумается… Ну, видать, там чье-то дитя оженить надумали. Им-то что, егерям, они же не сеют не пашут, для них что лето, что осень — все не страда…
— Это тебе кто объяснял? — спросил Флор.
— Да никто, — обиделся Трифон. — Это я сам так рассуждаю… Ты, верно, думаешь, что я дурачок и рассуждать не могу, а я — могу… В общем, скоморох этот так мне говорит: я, говорит, скоморох отменнейший и пел и плясал в хоромине корчемной на дороге, — я до той хоромины не дошел, сразу говорю, — а меня и пригласили люди боярские: иди, говорят, скоморох, на урочище Пустой Колодец, там у моих людей свадьба — тебя наградят…
— Стало быть, кого-то из людей Туренинских скоморох повстречал в корчме? — уточнил Флор.
Вадим давно утратил нить разговора и только мог поражаться тому, как его друг улавливает смысл в бессвязных речах «блаженного».
— А я тебе о чем толкую! — воскликнул Трифон. — Стало быть, в корчме кто-то из слуг Туренина сидел, ел-пил, скомороха слушал… А потом и пригласил того на урочище, к егерям… Понимаешь теперь?
— Да я и раньше все понимал, — сказал Флор. — А дальше что было?
— Да ничего не было, — с досадой сказал Трифон. — Поболтали мы с этим стариком, он на урочище пошел веселиться, а я дальше побрел своей дорогой… Наверное, тогда с пути и сбился.
— Ты с пути сбился, когда избу сжег, — сказал Флор.
— Да ну тебя совсем! — воскликнул Трифон. — Я с тобой по-доброму, а ты меня бранишь. Совсем как мой брат.
— Твой брат с тобой тоже по-доброму разговаривал, — строго молвил Флор. — А ты, дурачок, сейчас возвращайся к нему, пади в ноги и все делай, что он повелит, — тогда, может быть, не пропадешь. В миру тебе делать нечего.
— Меня Бог сохранит, — сказал Трифон.
— Ты хоть Богу-то молишься? — спросил Вадим, тоже изображая строгость.
— Получше твоего! — сказал Трифон и встал. — Обидели вы меня ни за что, добрые люди, Бог вам судья!
Он отошел на несколько шагов, остановился, помедлил, а после разрыдался и бросился бежать.
— Как ты думаешь, вернется он домой? — спросил Вадим у Флора.
Тот пожал плечами.
— Какая разница? Таких и впрямь Бог сохраняет… — Он встал. — Я тебя вот о чем хочу спросить, Вадим… Ты сможешь еще потерпеть без еды?
— Ну, как тебе сказать, — Вадим тоже встал, подбоченился. — Забастовщики, когда зарплату требуют, иной раз по нескольку недель ничего не едят. Их, правда, потом в больницу увозят и все равно денег не платят… То есть, это раньше так было. Сейчас-то все, вроде бы, наладилось…
Флор, естественно, ни слова не понял, но и разбираться не стал, хотя обычно проявлял любопытство и задавал все новые и новые вопросы, пока вся история не становилась ясной, от начала до конца.
Сейчас же Флор только сказал:
— Мы едем в урочище Пустой Колодец.
— Зачем? — удивился Вадим. — На свадьбу? Салатиков на халяву покушать?
— Ты слышал, что этот пустомеля рассказывал? — нетерпеливо перебил Флор.
— Как он избу спалил?
Вадим брякнул и тотчас ощутил собственную глупость.
— Прости, — извинился Вершков. — Плохо соображаю. Он что-то про Недельку сообщил. Что старый скоморох поехал играть на свадьбу в этот самый Пустой Колодец.
— Именно.
— Будем идти по следу?
— Придется, Вадим. Если там люди живут и действительно свадьбу справляют — угостимся. А если нет…
Флор не договорил и направился к своему коню. Вадим побежал за ним следом.
«Как этот… гридень», — вспомнил он подходящее слово. Но сейчас это все было неважно. Славный старик убит, задушен какими-то мерзавцами, и оставлять это просто так нельзя.
Глава 2Урочище Пустой Колодец
Едва друзья сошли с дороги и двинулись в сторону болота, как леса вокруг них сомкнулись, точно заколдованная стена, и сразу стало темно. Бледнеющее небо искололи черные изломанные ветки старых елок, среди темных стволов заколыхались мутные клочья тумана. Пришлось спешиться и осторожно вести коней за собой, тщательно выбирая дорогу.
Земля под ногами вся была усыпана старой хвоей. Птицы здесь почти молчали, только время от времени на вершине старой ели внезапно принималась кричать ворона, но и она замолчала.
— Нехорошо здесь, — сказал Вадим. — Какой-то ведьмин лес.
Ему даже показалось, что между стволами мелькает странная лохматая тень — нечто вроде низенького человечка с непомерно длинными руками. Однако потом Вершков напомнил себе, что именно так выглядит леший на рисунке в детской книжке про славян. Воображение услужливо наделило знакомой личиной какой-то вполне безобидный пень.