вает она, и я смущенно шепчу в ответ, что объясню всё как-нибудь в другой раз. Сейчас я занята. Нина обиженно заявляет, что я странная. Она наконец-то нашла мне парня, а я не хочу с ним знакомиться. Мне нужно идти, говорю, я занята. Пока. Я неловко кручу трубку в руках. Спасибо, что дали воспользоваться, бормочу я и иду обратно на свое место. Это ваша подруга? — спрашивает фрекен Лёнгрен после долгого угнетающего молчания. На мой положительный ответ она замечает: в ней есть что-то легкомысленное. В вашем возрасте стоит держаться подальше от плохих подруг. Что правда, то правда, соглашается Карл Йенсен и философски добавляет: лучше иметь одного друга, но хорошо знать, кто он такой. Я продолжаю работу над песней и злюсь, что не могу найти рифмы к «Свенну Оге». В тоге, на пороге, в стоге, на дороге — я выбираю туманную «на дороге», где молодые встретились впервые. Свенн Оге так же молчалив, как его брат — болтлив. Он толстый, как их отец, голова постоянно слегка наклонена в сторону, словно одна из мышц шеи короче остальных. Это придает ему обаятельный вид. Братья почти никогда не разговаривают друг с другом, потому что Свенн Оге бесплатно живет наверху, в то время как Карлу Йенсену самому приходится платить за аренду в другом месте. Более того, как старшему Свенну Оге после смерти Мастера достанется типография. Печально, произносит фрекен Лёнгрен с сожалением, что их не связывают сильные узы кровного родства. Закончив песню, я набираю чистовик на машинке, но неожиданно входит Мастер — я вырываю лист и прячу в глубине полки, ведь мне платят не за стихи для разных оказий. Когда продукт готов, я подаю его фрекен Лёнгрен, и она впечатлена еще больше, чем в прошлый раз. Окинув меня внимательным взглядом, словно нового Шекспира, она произносит: какое великолепие — поглядите, Карл Йенсен. Он берет песню и, прочитав ее, соглашается и пристально смотрит на меня, не проронив ни слова. Затем он спрашивает фрекен Лёнгрен: интересно, откуда у нее это? Это дар, решает фрекен Лёнгрен, врожденный дар. Мой дядя тоже умел. Но его это изнуряло. Каждый раз по окончании песни силы словно покидали его. Такое случается и с прорицателями: их тоже совершенно истощают предсказания. А вы не устали, фрекен Дитлевсен? Нет, не устала, и силы не покинули меня. Но мне бы очень хотелось иметь место, где можно упражняться — писать настоящие стихи. Мне бы очень хотелось комнату с четырьмя стенами и дверью, которую можно закрыть. Комнату с кроватью, столом и стулом, с печатной машинкой или блокнотом и карандашом — и больше ничего. И да, дверь, которую можно запереть. Но всего этого не видать до восемнадцатилетия — пока не съеду из дома. Чердак с металлическими коробками был последним местом, где я находила покой. И подоконник моего детства. По пути домой мягкий майский воздух ласкает меня. Теперь по вечерам темнеет поздно, и я уже не мерзну в своем коричневом костюме. Жакет доходит только до талии, нижняя часть плиссированная. В этом костюме я испытываю приятное чувство, оттого что хорошо одета. Нина считает, что мне нужна одежда на смену, но денег нет. Двадцать крон в месяц я отдаю дома, где полностью питаюсь, десять идут в банк, и остается двадцать — даже немного меньше после оплаты страхования. Большую часть я трачу на сладости — мимо шоколадной лавки мне спокойно не пройти. Кроме того, деньги нужны на газированную воду в ресторанах, куда мы ходим с Ниной на танцы. Парни, которые могли бы платить за наши напитки, к сожалению, объявляются только после десяти вечера, когда мне приходится прощаться с радостями ночной жизни. Я немного задумываюсь над тем, какого юношу Нина выбрала для меня, и досадую, что не удастся его увидеть. Но если тетя умрет, маме нельзя оставаться одной. По пути домой я всегда заглядываю в детские коляски, потому что люблю смотреть на спящих маленьких детей, с ручонками, распростертыми на подушке в рюшах. Еще мне нравится наблюдать за людьми, которые так или иначе дают свободу своим чувствам. Мне нравится смотреть на матерей, ласкающих детей; я делаю небольшой крюк, следуя за молодой парой: они держатся за руки и откровенно влюблены друг в друга. Это вселяет в меня томящее чувство счастья и смутную надежду на будущее. Дома в гостиной меня поджидает мама, очень бледная и еще заплаканная. Но такой — в плену простого и настоящего чувства — она мне нравится. Тетя не умерла, отвечает она серьезно, но врачи говорят, ее дни сочтены. Сейчас главное — не дать ей понять, что́ с ней не так. Ни в коем случае ничего ей не рассказывай. Не расскажу, обещаю я. Мама идет готовить кофе, я рассматриваю спину спящего отца. Неожиданно замечаю, что он состарился и выглядит уставшим. Не могу указать на что-то определенное — это лишь мое впечатление. Отцу пятьдесят пять лет, и молодым я его не застала. Мама была молодой, потом моложавой и до сих пор находится в этом неустойчивом состоянии. Она любит убавить себе несколько лет даже перед нами, хотя нам отлично известен ее возраст. Она всё еще красит волосы и раз в неделю ходит в парилку, и от этих ее усилий я испытываю своеобразное чувство жалости — в них выражаются ее страхи, мне совсем не понятные. Мне остается лишь за ними наблюдать. Пока она расставляет чашки на столе, просыпается отец, протирает глаза и садится. Ты ей рассказала? — спрашивает он угрюмо. Нет, спокойно отвечает мама, можешь это сам сделать. У нас новая квартира, произносит он резко, на улице Вестенд. Шестьдесят крон в месяц, и понятия не имею, откуда брать деньги, когда снова окажусь безработным. Ерунда, грубо перебивает мама. Тове же платит двадцатку. Я прихожу в ужас, потому что им не следует планировать свое будущее с расчетом на мой взнос. Им ни в коем случае не стоит полагаться на меня, тем более за моей спиной. Я спрашиваю, почему об этом не рассказали раньше, и в ответ мама объясняет, что хотели сделать сюрприз. В квартире три комнаты; одна предусмотрена только для меня. Ее окна выходят на улицу — можно наблюдать за происходящим. Я всё равно немного радуюсь, потому что всегда мечтала о собственном углу. Черт побери, выходит из себя отец, что она будет в ней делать? Сидеть и кусать ногти или ковыряться в носу, а? Я злюсь — он совсем ничего не знает о своих детях. А когда злюсь, я всегда говорю что-нибудь, о чем позже сожалею. Я буду читать, отвечаю я, и писать. Он спрашивает, что, черт побери, я собралась писать. Стихи, кричу я. Я написала много стихов, и один редактор их даже похвалил. Вот видишь, говорит отец, потирая лицо громадной рукой. Она ненормальная. Ты знала, что она ввязалась в подобного рода вещи? Нет, коротко отвечает мама, но это ее личное дело. Если она хочет писать, то ей, естественно, нужна своя комната. Оскорбленный, отец молча берет пакет с едой, надевает куртку и собирается на работу. Надев шляпу, он немного стоит с неловким выражением. Тове, произносит он нежным голосом. Могу ли я как-нибудь посмотреть на твои — э-э — стихи? Я всё же немного в этом разбираюсь. Моя злость полностью исчезает. Да, можешь, отвечаю я, и он перед выходом неуклюже кивает мне. Отец умеет сожалеть и раскаиваться, но это качество отсутствует у мамы. После его ухода она забавляет меня рассказами о новой квартире, куда мы должны переехать первого числа. Три большие комнаты, говорит она, почти как залы. Очень приятно вырваться из этого пролетарского квартала. Она уходит в спальню, и я обвожу взглядом нашу маленькую гостиную. Смотрю на старый запылившийся кукольный театр, которому мы так радовались, когда отец его сделал. Вряд ли этот театр переживет переезд. Смотрю на обои c разными пятнами, происхождение многих из которых мне известно. Смотрю на жену моряка на стене, латунный кофейный набор в буфете, на дверную ручку, которую мама однажды сломала, громко хлопнув за собой дверью, и которую так никогда и не починили. Смотрю в окно на площадку с бензозаправкой и цыганской кибиткой. Я смотрю на всё это, вечно неизменное, и осознаю, что на самом деле ненавижу изменения. Сложно не терять самообладания, когда всё вокруг тебя меняется.
11
Кончилось лето, наступила осень. Суетливо раскрашенные листья носятся по улицам, и в коричневом костюме слишком холодно. Перешитое пальто Эдвина стало мне тесно, и я беру новое в рассрочку. Вопреки совету отца. Он считает, что каждый сам за себя в ответе и нужно следить, чтобы не задолжать кому-нибудь, иначе можно окончить в Суннхольме. Теперь мы живем на улице Вестенд на первом этаже в квартире номер тридцать два. Моя комната служит гостиной, когда я не занимаю ее, и от столовой отделяется лишь кретоновой занавеской в цветочек. Здесь стол на изогнутых ножках, два кожаных стула с подлокотниками и кожаный диван — всё куплено подержанным и в довольно изношенном состоянии. По ночам на диване сплю я, его изогнутая спинка не позволяет вытянуться во весь рост. Может, хотя бы так ты перестанешь сильно расти, с надеждой говорит мама. Я и сама часто задаюсь вопросом, сколько еще можно расти; кажется, я никогда не перестану. Мне скоро семнадцать, и я зарабатываю шестьдесят крон в месяц. Такая зарплата соответствует тарифам профсоюза. Я не совсем довольна моей комнатой — когда я захожу туда вечером, мама кричит из-за занавески: так тихо, что ты там делаешь? Как правило, я не занимаюсь ничем другим, кроме чтения книг отца, которые уже знаю наизусть. С таким же успехом ты можешь читать и здесь, кричит мама так, словно нас разделяет тяжелая металлическая дверь. Если у нее хорошее настроение, то она высовывается из-за занавески и спрашивает: Тове, стихи сочиняешь? Как правило, по вечерам меня не бывает дома. Вместе с Ниной сидим в «Лодберге», «Олимпии» или «Гейдельберге», пьем сладкую газированную воду и наблюдаем за танцующими в центре парами, будто сами вовсе не пришли сюда потанцевать. Обычно Нину забирают первой. Словно уверенная, что она теперь в хороших руках, я по-матерински улыбаюсь молодому человеку, который хочет ее пригласить. Одобрительно улыбаюсь, когда они кружатся мимо меня, и с интересом рассматриваю других людей в зале. Наверное, может показаться, будто я изучаю окружающих с намерением однажды написать о них книгу. Как по мне, так они могут верить во всё, что им вздумается, только не в то, что я всеми забытая девушка в погоне за женихом. Однажды, пока я танцую с юношей, сжалившимся надо мной, господин за соседним столом произносит вполголоса: даже слепая свинья находит трюфель. Это портит мне весь вечер. Нина говорит, что здесь становится интереснее после десяти часов, но разрешения гулять до полуночи мне не добиться. Мама и слышать об этом не хочет. Ко всему прочему, Нина собирается меня немного приодеть. Мы покупаем мне в рассрочку бюстгальтер с ватными вкладками и черно-красное платье фасона casaque