Южане
1
Когда я впервые встретил Каль Сынхвана, члена партии Намнодан[12], только что прибывшего с Юга, вдруг вспомнил младшего брата моей матери. Внешне они были не похожи друг на друга. Но странным образом создавали вокруг себя удивительно похожую атмосферу. Мой дядюшка работал секретарем в кооперативе рыбного хозяйства, поэтому раньше других крестьян познал прелести городской жизни. В это время в городе происходили некоторые изменения: были снесены мрачные дома с черепичной крышей, окруженные глинобитной оградой. При строительстве новых домов использовались толстые прозрачные стекла и дорогой камень. Более того, многие к тому времени уже обзавелись невиданными до той поры радиоприемниками «Денис» 10-го класса. Их включали так громко, что казалось, будто переезжает вся деревня Кильмёлли.
Как настоящий городской житель, дядя ездил на работу на велосипеде красного цвета, а перед окончанием войны красовался в военной форме и в модной пилотке. Кажется, где-то за год до освобождения он принес к нам домой радиоприемник «Демиан» 4-го класса.
После освобождения, как только в страну вошли советские войска, мой дядюшка «повернул на 180 градусов» и первым делом вступил в Компартию. С этого момента началась у него новая жизнь. Перед началом Корейской войны 1950–1953 годов он уже был председателем сельского совета.
Мой покойный отец, можно сказать, с симпатией относился к маминому брату. Отцу нравился дядя прежде всего как человек, без оглядки на занимаемую им в тот момент должность. Но мне, в отличие от отца, не нравился дядюшкин характер. Каль Сынхван, мой новый знакомый, своим поведением напоминал мне дядю.
В первой декаде августа война уже близилась к концу. С самой первой встречи господин Каль Сынхван произвел на меня какое-то странное впечатление. Это был высокий, худощавый, довольно стройный человек в пенсне. Ему было около тридцати лет. И в разгар лета, как ни странно, он носил темный шерстяной свитер. Даже в строю среди пятидесяти человек Каль Сынхван выделялся благодаря высокому росту. Так что поневоле можно было заметить его небрежно торчащие на затылке волосы. Этот неприглядный вид я запомнил надолго.
В тот день после обеда вместе с двумя сослуживцами я выехал из спецотряда, который дислоцировался в Нансоне. На грузовике мы прибыли в Тансалли, где располагался резервный батальон бригады. Там мы получили приказ вести политико-воспитательную работу с только что прибывшими новобранцами.
К началу августа так называемого резервного батальона уже фактически не существовало. Осталось лишь несколько человек, которых разместили в доме для приема гостей. А новобранцы вынуждены были размещаться в землянках под холмами или в подземных помещениях под фруктовыми деревьями. Служба в этом батальоне была совсем не трудная. Обучив элементарному обращению с оружием и кое-как научив новобранцев петь короткие песни, через неделю их отправляли в распоряжение вышестоящего командования.
Когда мы прибыли сюда, нас встретил симпатичный офицер, похожий на человека аристократического происхождения. Быстро накинув на себя плащ, он вышел во двор. Приветствуя нас, он несколько сдержанно произносил слова:
— С прибытием, товарищи! В пути вас не застала бомбежка? Недавно из Сеула к нам прибыли добровольцы. Вы должны провести с ними политико-воспитательную работу.
Признаться, никто из нас не обрадовался такой перспективе. Вместе с тем нам хотелось увидеть южан, о которых мы знали только понаслышке. Сначала мы были немного растеряны, потому что не понимали, как проводить с ними идеологическую и политическую работу. Мы ведь совсем их не знали, никогда не видели. Заметив нашу неуверенность, офицер слегка улыбнулся и негромко сказал:
— Не надо так волноваться, не принимайте это так близко к сердцу, не преувеличивайте трудности. Полагаю, вы уже успели заметить, что в батальоне не хватает людей. Здесь просто некому проводить эту работу. Предлагаю начать ваши занятия с добровольцами с хорошо известных песен, популярных в этих местах. Товарищи с Юга должны знать такие песни, особенно русские. Надеюсь, ваше образование позволит хорошо справиться с моим заданием. Желаю успехов! Благодарю вас за внимание!
Судя по тону разговора, офицер северокорейской армии уже успел перенять кое-какие бюрократические манеры чиновников нового общества.
То, что я не знал людей, с которыми мне предстояло работать, немного смущало меня. Я думал: по плечу ли мне эта работа? Раньше, в течение пяти лет учебы в школе, я всегда принимал участие в разных идеологических мероприятиях только в качестве пассивного слушателя. Коллективные читки, политзанятия, особенно посвященные критике и самокритике, были мне хорошо знакомы. Они были настолько неинтересны, а иногда даже противны, что при первой же возможности всеми правдами и неправдами я старался не ходить на такие мероприятия.
И вот, по иронии судьбы, именно мне поручают проводить такую работу, которую я ненавидел всеми фибрами моей души. Я подумал про себя: за что же так жестоко судьба наказывает меня? Конечно, в жизни бывают дела и похуже. Но такая работа больше всего подошла бы таким типам, как Пак Чхонок.
Однако еще в начале июля, пока мы, старшеклассники, готовились к мобилизации, активисты Союза демократической молодежи, в том числе и Пак Чхонок, были отправлены в качестве агитаторов и пропагандистов в «культурные бригады» на занятые северокорейскими войсками территории. Я представил, что в данный момент он с пеной у рта проводит агитационно-пропагандистскую работу где-нибудь в таком месте.
Мы поужинали раньше обычного и отправились через центр деревни в сторону дамбы. У берега раздетые по пояс военные повара вытирали посуду, только что вымытую в речной воде. Пройдя мимо них, мы заметили сидящих на скалистом берегу людей, наблюдавших за заходом солнца. Они сидели на корточках; мне показалось, что их было более пятидесяти. Когда мы подошли поближе, они дружно, словно по команде, посмотрели в нашу сторону. Даже с первого взгляда можно было заметить, что это была группа совершенно случайно собравшихся людей. На самом деле это было правдой. Они были мобилизованы из самых разных мест на юге страны и шли на Север днем и ночью в течение нескольких дней. Внешний вид у них был одинаково неряшливый, но это были разные люди. Они смотрели по сторонам перепуганными, покрасневшими глазами. Этим мальчишкам с наивными лицами было примерно по 15–16 лет. До мобилизации они работали в различных мастерских слесарями, токарями, ремонтниками. Одним словом, это были молодые рабочие. Создавалось такое впечатление, будто их против воли забрали прямо с рабочего места. Правда, кроме этих мальчишек, мы заметили нескольких старшеклассников в ученической форме. Среди них своим горделивым видом выделялся Каль Сынхван — высокий сухощавый человек в шерстяном свитере и в очках, сидевший позади всех.
В создавшейся обстановке прежде всего мы должны были собрать сведения об этих людях. Для этого им раздали по листу бумаги, где были указаны следующие пункты: фамилия, имя, место постоянного жительства, социальное происхождение, пол, род занятий, семейное положение, увлечения на досуге, группа крови, желаемая воинская часть, причины вступления в добровольческую армию, партийность или принадлежность к иной организации на юге страны. Однако истинная наша цель прежде всего заключалась в том, чтобы они предъявили партбилеты или удостоверения личности.
Если говорить точнее, то руководство бригады поставило перед нами конкретную задачу: как можно тщательнее проверить достоверность каждого слова, сверить каждую анкету с личностью хозяина. Формально эта работа называлась политико-воспитательной. В действительности же преследовалась другая цель: установить социальное происхождение каждого человека, выяснить, каким образом он оказался в числе добровольцев. В общем-то, для этого достаточно было выяснить партийную принадлежность и установить организацию, в которой человек работал до призыва.
Просмотрев заполненные анкеты, я убедился, что среди добровольцев были люди из самых разных слоев населения: рабочие, учащиеся, беднейшие крестьяне и торговцы. Прежде всего меня интересовало их социальное происхождение. По анкетным данным, в числе наших добровольцев были два-три члена Трудовой партии. Одним из них оказался Каль Сынхван. В анкетах встречались и знакомые мне названия средних школ высшей ступени в Ёнсане, Кёнбоке и Кёндоне.
Перед окончанием полной средней школы высшей ступени я был спешно мобилизован. Возможно, эти старшеклассники с Юга тоже хотели внести свою лепту в историю Объединения Родины. Потому, наверное, и вступили в ряды добровольцев, мечтая отметить праздник Объединения в Сеуле 15 августа. Честно говоря, я, как учащийся старшего класса, испытывал определенное любопытство к сверстникам с Юга. Поневоле обращал на них внимание, особенно на самого молодого и симпатичного парнишку, который всегда сидел впереди нас. Его звали Ким Чжонхён.
По сравнению с самодовольным Каль Сынхваном, сидевшим на самом последнем ряду, этот юноша выглядел неуверенным, даже несколько печальным. Казалось, он не знал, куда себя деть. И в то же время он производил какое-то теплое, приятное впечатление. Он сидел как раз впереди меня и все время что-то записывал. Мне стало любопытно, и я, украдкой взглянув на эти записи, прочитал: «18 лет, второй класс средней школы повышенной ступени». Значит, подумал я, он моложе меня всего на год. Однако выглядел Ким Чжонхён еще моложе и казался очень наивным. Он был одет в брюки Американской армии с большими карманами, пришитыми по обеим сторонам. Кстати, тогда я впервые в жизни увидел американскую форму. Кроме того, он носил добротную куртку, дорогие наручные часы и очень модный для того времени головной убор. К моему удивлению, он совсем не знал, как обращаться с оружием. Так, во время чистки ствола винтовки вместо шомпола он держал в руках какую-то железную палочку.
При всем желании невозможно было предположить, что Ким Чжонхён оказался в рядах добровольцев по своей воле. Уж больно не похож он был на человека, способного служить в армии. Создавалось такое впечатление, что он в модной одежде отправляется куда-то на прогулку. Уже с первого взгляда можно было определить, что он житель Сеула, а никак не Северной Кореи и что на Север он попал абсолютно случайно. Но он совершенно не унывал, вел себя довольно спокойно, не тревожась ни о чем. Мне приятно было находиться рядом с ним. Поскольку он сидел недалеко от меня, однажды, как бы случайно, я задал ему несколько вопросов. Кстати, это было мое первое неофициальное общение с добровольцами с Юга.
Я спросил:
— Вы, товарищ, учились в школе?
— Да. Учился во втором классе средней школы повышенной ступени.
— А где вы живете, ваш постоянный адрес?
— Наш дом находится на улице Чонно, 2, — ответил он четко, глядя на меня своими ясными глазами. Затем, скромно улыбнувшись, добавил:
— Мое хобби — верховая езда. Я хорошо езжу на лошади. Если бы сейчас здесь была лошадь, то я тотчас же мог бы сдать вам экзамен. Раньше мы вместе с отцом каждое утро по два часа ездили верхом.
Обращаясь ко мне, он, по корейскому обычаю, называл меня старшим братом. Никто до него еще не обращался ко мне так уважительно. Совершенно не понимая, в какой обстановке мы находимся, какие последствия может повлечь за собой подобный разговор, он откровенно говорил со мной. От неожиданности я даже смутился и немного покраснел. А он, не догадываясь ни о чем, продолжал рассказывать:
— Мой отец был депутатом парламента. Однажды я с матерью ехал в деревню на повозке, запряженной волом. И по дороге случайно был схвачен какими-то незнакомцами.
Захихикали люди, случайно подслушавшие наш разговор. А он, не обращая ни на кого внимания, продолжал рассказывать:
— Мы жили в просторном двухэтажном доме на проспекте Чонно, 2. Старший брат, вы приедете к нам в гости после Объединения? Обязательно приезжайте. Мы будем очень рады. Договорились?
Я спросил как бы ненароком:
— Откуда у тебя эта железная палка?
— А, это? Во время отступления Национальной армии какой-то дядя выбросил ее с грузовика.
Я серьезно опасался, что нас могли подслушать. Ведь если случайно кто-то из людей, сидящих рядом со мной, вроде Пак Чхонока, услышит наш разговор, то я неминуемо стану объектом критики на специальном собрании. Думая об этом, я посмотрел по сторонам, особенно на задние ряды, где сидел Каль Сынхван. Именно в этот момент он поднял руку и громким голосом спросил:
— Чем отличаются понятия «социальное происхождение» и «род занятий»? Дело в том, что в Южной Корее при вступлении в партию мы уже отвечали на подобные вопросы. Хотелось бы знать — здесь, в Северной Корее, делают то же самое или нет?
Я тут же задал ему встречный вопрос:
— А вы член партии?
— Да, — последовал ответ.
— В какой партии состоите?
— В Трудовой партии Южной Кореи. В настоящее время она объединилась с Трудовой партией Северной Кореи.
— Носите при себе партбилет?
— Нет.
— Как же так? Вы член партии и не носите партбилет с собой?
— Дело в том, что после приезда сюда, в республику, я не успел получить новый партбилет. Однако старый, наверно, сохранился… Хотя точно не могу утверждать, что это так.
— Хорошо, поговорим об этом позже, — сказал я.
Затем, знакомясь ближе с присутствующими, я стал объяснять, чем отличается социальное происхождение от рода занятий. Хотя Каль Сынхван и кивал головой, словно соглашаясь со мной, вел он себя сдержанно, с лица его не сходила подозрительная, ироничная улыбка. Нервы мои были напряжены, но я делал вид, что ничего не замечаю. Большинство добровольцев уже заполнили свои анкеты, но Каль Сынхван все еще продолжал что-то писать. Мне захотелось узнать, почему он так долго заполняет. Я подошел поближе и увидел, что он добавил еще одну графу и в ней написал небрежным почерком: «жизненный путь борьбы». Я был недоволен и не счел нужным это скрывать. Довольно холодно я сказал ему:
— Пожалуйста, заполните сначала уже имеющиеся графы, а другие успеете позже.
Каль Сынхван нехотя протянул мне свои записи:
— Да. Теперь закончил.
В анкете было написано: возраст — 29 лет, место проживания — Сеул, социальное происхождение — из рабочих (революционер), род занятий — учитель…
С самого начала он показался мне немного чудаковатым.
2
Как человек Каль Сынхван мне не нравился, поэтому не очень-то интересовал меня. Но я вынужден был контактировать с ним и собрать его анкетные данные, чтобы передать вышестоящему органу.
Можно сказать, что этим добровольцам с Юга изначально не везло. Сначала все они — пятьдесят человек из разных провинций Южной Кореи — были собраны в Сеуле. Однако в последней декаде июля они оказались никому не нужными людьми: по существу, никто конкретно за них не отвечал. В хаотической обстановке тех дней каждая воинская часть, каждое учреждение прежде всего думало о собственном спасении. Этих бесхозных людей перебрасывали из одной инстанции в другую, словно волейбольный мяч на игровой площадке. Иногда в течение двух дней (а бывало даже каждый день) их то сдавали, то принимали различные организации. Например, из мобилизационного отдела направляли в интендантский, затем в какую-то тыловую часть, потом в штаб корпуса и т. д. Эта неразбериха продолжалась до августа, пока их не отправили на Север, где кое-как разместили в нескольких подразделениях.
Каль Сынхван как-то рассказал мне:
— Сначала в отряде было около ста человек, но постепенно количество добровольцев уменьшалось — удирали, кто как мог. Да и никакого контроля, по существу, не было. Для порядка утром и вечером делали перекличку. Сдающая и принимающая стороны не знали ни фамилий людей, ни их точного количества. Одним словом, не было никакого учета. Тогда я решил как-то остановить уменьшение численности нашего отряда. Как член партии я был обязан это сделать. Вообще кто-то должен сделать первый шаг для наведения элементарного порядка.
Формальным поводом для нашего разговора послужило его стремление рассказать, почему он не носит с собой партбилет. Однако, по существу, Каль Сынхван ничего конкретного не объяснил, все говорил о последних событиях в жизни добровольцев. При этом он не раз намекал на сугубо доверительный характер разговора. Однако я критически отнесся к его сообщениям, считая, что это его личное мнение, которое не может быть официально подтверждено. Вот почему, откровенно говоря, я с самого начала пропустил его слова мимо ушей. Полагаю, что точно так же поступали и те, кто сдавал и принимал этих несчастных добровольцев. Даже если кто-то и попытался навести порядок среди этих неорганизованных людей в той обстановке хаоса и неразберихи, это все равно ни к чему бы не привело. Вообще говоря, никого это и не интересовало, кроме Каль Сынхвана. На общем фоне он выделялся своим пылким характером.
Каждое воинское подразделение, принимая добровольцев, не получало никаких сопроводительных документов, поэтому его руководство абсолютно не знало, кто какую должность занимает в отряде. Вообще-то принимающая сторона особенно и не задавалась этим вопросом. И люди, передаваемые по такой упрощенной схеме, в том числе и Каль Сынхван, тоже постепенно привыкали к своему положению и старались сдерживать свое волнение при встрече с новым начальством.
Каль Сынхвану, возглавившему эту группу добровольцев с самого Сеула, по-видимому, тоже было неловко рассказывать о себе и о своей работе каждый раз при встрече с начальством новой воинской части. И это не случайно. Подчиненные ему добровольцы относились к нему вполне лояльно. Но в то же время каждый стремился решать свои проблемы самостоятельно, исходя из конкретной обстановки. Так что о внутренней сплоченности команды не могло быть и речи. К своей работе люди относились совершенно безразлично, вели себя как посторонние наблюдатели.
Каль Сынхван вынужден был приспосабливаться к этой сложной обстановке. Особенно трудно ему было найти точку соприкосновения с новыми начальниками очередных воинских подразделений, в которые добровольцев забрасывала судьба. Он хотел любыми способами выделиться из толпы новоприбывших, чтобы его как можно быстрее заметили. В данном случае он был похож на незадачливых школьных вожаков, которые стремятся во что бы то ни стало показать себя перед новым классным руководителем, когда переходят из одного класса в другой. Они уже с первого урока выпендриваются, чтобы выделиться на фоне других учеников. Так они стремятся сохранить свой статус в следующем классе. Это уже можно назвать проявлением властолюбия.
Так и Каль Сынхван при каждом удобном случае пытался показать свою руководящую роль в отряде добровольцев начиная с самого Сеула, где он собрал этих людей. Конечно, его заслуги в отношении организации людей имеются, никто не отрицает. Вместе с тем он хотел не просто привлечь внимание, ему было необходимо, чтобы его оценили.
В первый же вечер на политзанятиях я кратко познакомил добровольцев с несколькими советскими военными песнями. До службы в армии я был членом городского молодежного клуба любителей поэзии. Поэтому без особых трудностей находил общий язык с молодыми людьми и, можно сказать, чувствовал себя уверенно среди них. Полагаю, что и слушатели вполне были довольны мной. Особенно радовались студенты, увлекающиеся стихами и песнями. Вот одна из этих песен:
…Льется над Доном военная песня,
Любимая провожает молодого казака.
Над полями и лугами зарождался рассвет,
Засверкала вода на реке,
Девушка на прощание дарила ему кисет…
...Проводы завтра, утром ранним.
С песней веселой ночь проведем,
Любимая улица, мне завтра в море.
Утро настанет, исчезнет туман,
С борта увижу платочек знакомый…
…В темную ночь на границе Приморья
Зорко глядит часовой молодой,
Страха не зная, стоит на посту.
В далекий путь меня провожая,
Любимая мне у ворот помахала рукой…
Вот такие отрывки песен я исполнял на русском языке, сопровождая определенными комментариями. Эти простые народные песни трогали слушателей, особенно молодых людей, гораздо больше, чем легкомысленные, бравурные японские военные песни.
Как известно, песня выражает естественные чувства человека. В те годы основная масса молодежи постоянно слушала только легкие популярные песенки. Они тогда назывались «модными». Но многим надоедало однообразие, им хотелось услышать более трогательные, близкие к сердцу песни.
Общаясь с этими молодыми людьми, я понял, как быстро веселая и мелодичная военная песня затрагивает душу слушателей. Как это помогает в агитационной работе. Не случайно первые занятия прошли очень успешно, а результат превзошел все наши ожидания. Офицер, поручивший нам воспитательную работу, был очень доволен. Больше всего он было поражен тем, что я знал так много советских песен. Вместе с тем, вспоминая тогдашнюю мою политико-воспитательную работу с этими добровольцами, я иногда думаю, что слишком увлекался советскими песнями и недооценивал народные песни своей страны. Тогда мне было невдомек, что некоторые из присутствующих были мною недовольны. К их числу относились Каль Сынхван и член Трудовой партии Ким Сокчо. Они были явно возмущены тем, что молодым людям так нравятся советские песни. Еще будучи школьником, я ходил в городской молодежный клуб, не только чтобы петь песни. Это помогало мне избежать участия в скучных политико-воспитательных мероприятиях, проводимых в школе. Разумеется, об этом никто не догадывался.
Итак, первый вечер отдыха удался. Он продолжался примерно два-три часа. Поскольку было уже поздно, я привел добровольцев в землянку, которая находилась в фруктовом саду. Сообщив распорядок следующего дня, я вышел на улицу. Незаметно следовавший за мной Каль Сынхван вдруг сказал:
— Извините, я хочу вам кое о чем сообщить.
Я думал, что он хочет поговорить со мной по поводу партбилета, о котором мы с ним разговаривали раньше. Высоко в небе облака закрывали луну, поэтому в саду было темно, хотя можно было разглядеть висящие на деревьях спелые плоды. Неподалеку журчал ручей, а во дворе одного из домов беззаботно лаяла собака. Была ранняя осень, и уже хорошо чувствовалась ночная прохлада, воздух был прозрачный. Вокруг царила таинственная тишина, в небе высоко над нами луна медленно катилась на юго-запад, то скрываясь, то показываясь среди плывущих облаков.
Несмотря на окружающую нас красоту, мне, как ни странно, было не совсем комфортно. К тому же первые слова Каль Сынхвана совсем испортили мне настроение. Когда он продолжил говорить, казалось, он делает это неохотно:
— Я хотел бы сообщить вам, что больше половины этих товарищей прибыли сюда не совсем по своей воле. Полагаю, что вы должны знать об этом.
— Что вы говорите?
Почувствовав себя так, словно на меня вылили ушат холодной воды, я машинально отвернулся от него. В растерянности я пытался зацепиться за что-то взглядом и не сразу понял, что смотрю куда-то вдаль, словно стараюсь что-то разглядеть в ночи. Затем я заметил, как сверкают стекла его очков, отражая свет далекой луны. Он продолжал неуверенно рассказывать об основных испытаниях, которые перенесли добровольцы, и о том, что в той конкретной обстановке сам он не мог поступить иначе. Надо сказать, факты он излагал довольно умело. Особенно доверительно он говорил о Ким Сокчо:
— Есть еще один деликатный вопрос, который носит сугубо информационный характер. Речь идет о классовой позиции товарища Ким Сокчо. Много дней мне приходилось находиться рядом с ним в разных ситуациях, но я так до конца и не понял, какова его идеологическая, классовая позиция.
Движением одной руки я машинально остановил его и успел только сказать: «Вы говорите о Ким Сокчо?» — как тут же вспомнил, что среди прибывших добровольцев кроме члена партии Каль Сынхвана были еще два партийца. Один из них, мужчина в годах, всегда находился рядом с Каль Сынхваном, а другой был еще совсем молодой, примерно лет двадцати. Изучая анкетные данные добровольцев, я мысленно отметил для себя запись: «Ким Сокчо, 24 года, рабочий, печатник…» Я поневоле обратил внимание на молодого члена Трудовой партии Южной Кореи. К тому же был и другой повод: он вел себя чересчур свободно, даже в какой-то мере развязно. Он всегда сидел с Ким Чжонхёном в первом ряду, громко разговаривал и постоянно хихикал. Внешний вид его был довольно невзрачен: он носил поношенную тужурку, грязную, в масляных пятнах, как будто забрали его прямо с рабочего места. Роста он был невысокого, телосложения плотного. Сразу было видно, что он рабочий. На голове во все стороны беспорядочно торчали немытые волосы, похожие на плюску каштана, а на туповатом лице выделялся широкий, «картошкой», нос. Одним словом, он был совсем не похож на своего дружка из состоятельной сеульской семьи. Было совершенно непонятно, как могли эти люди подружиться. Они были разными не только по социальному происхождению, но и по уровню образования и культуры. По идее, между ними не могло быть ничего общего. Но каким-то образом Ким Сокчо, незаметно для себя, оказался пленен «чарами» Ким Чжонхёна и был этим очень доволен. Они всегда были рядом, Сокчо выполнял все желания своего друга, заботясь о нем, как о ребенке, играющем на берегу реки. Причем это все выглядело довольно естественно. Мне очень хотелось понять, что связывает этих людей, принадлежащих к совершенно разным социальным слоям. Возможно, именно поэтому Каль Сынхван как бы доверительно говорил об идейной неблагонадежности члена партии Ким Сокчо.
Я сделал вид, что меня это особенно не интересует, но, тем не менее, спросил:
— А вы сами-то можете доказать, что были членом Трудовой партии? Кто-нибудь из добровольцев может это подтвердить?
— Сейчас, к сожалению, нет, — сказал он, с трудом выдавливая из себя слова.
В это время высоко в небе из-за облака показалась луна, освещая тусклым светом печальное лицо моего собеседника. Он решил уточнить свой ответ:
— Сейчас таких людей нет. Однако если встречу товарищей, которые прибыли сюда, на Север, раньше, то можно будет подтвердить это. А также другие сведения о моей прошлой деятельности в Южной Корее.
— А что за товарищи?
— Я имею в виду тех, кто перешел на Север до и после 1948 года.
— А почему вы не перешли на Север? — задал я заведомо неудобный вопрос. И тут же добавил: — Впрочем, всем известно, что тогда на Юге была непростая политическая обстановка. В данный момент вряд ли есть возможность и необходимость говорить об этом подробно. Вместе с тем кое-какие вопросы все же еще остаются. Вы говорите, что большинство этих добровольцев попали сюда не по собственному желанию. Интересно, а как вы оказались среди них? Кроме вас среди добровольцев находятся еще два члена Трудовой партии. Одного из них зовут Ким Сокчо, имя другого не помню… Ну да ладно. Я уже подал сведения о вас в вышестоящий орган — то, что вы сами о себе написали. Знайте об этом.
Господин Каль Сынхван хотел сказать что-то еще, но ограничился словами «Спасибо, понял». Затем он потихоньку исчез, видимо считая, что теперь все его слова уже не будут иметь существенного значения.
Этот разговор оказался настолько неприятным, что я долго не мог успокоиться.
3
В тот момент все обстоятельства складывались так, что в качестве агитаторов и пропагандистов для вновь занятой территории Южной Кореи набирали старшеклассников средней школы на севере страны. Казалось бы, в новых парторганизациях и административных учреждениях, образованных на занятых территориях, должны работать настоящие члены Трудовой партии. Естественно, возникает вопрос: почему же члены Трудовой партии не были задействованы на юге страны, а оказались в рядах так называемых добровольцев, направлявшихся на Север?
Даже при детальном изучении сложно было найти этому разумное объяснение. Дело осложнялось тем, что кроме Каль Сынхвана среди добровольцев были еще два члена Трудовой партии Южной Кореи. Как ни старался я разобраться в этой «задачке», решение ускользало от меня. Впрочем, если даже, предположим, мне и удалось бы найти какие-то ответы в этом запутанном деле, все равно от этого не было бы никакой пользы.
Не знаю, чем это можно объяснить, но с самого начала мне не понравился ни он сам как личность, ни та роль, которую он играл в общественной жизни нашего отряда. Он не внушал мне никакого доверия. На мой взгляд, он был каким-то непрозрачным, вызывающим подозрение. Мне даже подумалось, что, быть может, возглавить этих добровольцев с самого Сеула ему помогла случайность.
С самого начала, когда мне поручили проводить идейно-политическую работу среди добровольцев, я ответил, что не подхожу для этого задания. Это было сказано отнюдь не из-за скромности, скорее — из-за собственной неуверенности. Дело в том, что в то время у меня, старшеклассника средней школы, еще не было определенной жизненной позиции. Я определился с ней через полтора месяца, после службы в армии. Тем не менее, другого выхода у меня не было — мне поручили эту работу, и я должен был ее выполнять.
Вообще, нас мобилизовали в обстановке полной неразберихи в обществе. Сначала в армию в качестве культурных работников были мобилизованы активисты Союза демократической молодежи. Нами же, старшеклассниками, никто конкретно не занимался. Дело в том, что между городским Комитетом народного образования, Союзом демократической молодежи и школьным руководством не было согласованных действий. Не случайно 500 здоровых старшеклассников слонялись без дела по школе. Тогда школа решила самостоятельно сформировать один батальон, связаться с соседней воинской частью и отправить туда новобранцев. Однако мобилизовали не всех сразу: кандидатов на службу отбирали серьезно. Из списка «подлежащих мобилизации» исключали неблагонадежных учащихся, к числу которых относились имеющие выговор или предупреждение. Отказывали также лицам с «нежелательным» социальным происхождением и негодным к воинской службе по состоянию здоровья. После такой сортировки осталось около 360 человек, из которых и сформировали батальон. Кстати, некоторые смышленые ученики, заранее знавшие о мобилизации, накануне дали деру. Что касается меня, я относил себя к категории пассивных. Как члена городского молодежного клуба, сразу меня не мобилизовали, ждали указания сверху. Честно признаться, втайне я мечтал быть участником большого хора на первом празднике в честь Объединения Родины.
Итак, первая группа новобранцев прибыла в воинскую часть, которая дислоцировалась в районе Мунчхона. Однако командование этого подразделения не было в восторге от такого пополнения личного состава. Как оказалось, они совершенно не готовы были принять этих новобранцев. Дело в том, что не было ни обмундирования, ни достаточного количества огнестрельного оружия, ни другого воинского снаряжения. Молодых людей, по-прежнему одетых в школьную форму, разбили на группы и раскидали по отдельным ротам. Например, в первую роту определили первую и вторую группы учеников, во вторую — третью и четвертую, а в третью роту — пятую и шестую группы. Старшеклассники не понимали, куда они доставлены — в сборный пункт или в воинскую часть. Но вместе с ухудшением обстановки на фронте их судьба наконец-то решилась. Их разбили на мелкие группы и вместе с другими бойцами отправили в район военных действий к реке Нактонган. Там многие из них стали жертвами бомбежек американских самолетов.
Надо сказать, что этот батальон оказывал противнику ожесточенное сопротивление, нанося врагу ощутимые удары. Но так было три месяца назад. Теперь же, 28 сентября, южнокорейская армия, освобождая свою территорию, успешно продвигалась на Север. Лишь остатки батальона Народной армии продолжали вести разрозненные бои в районе Саныма на берегу Восточного моря. К тому времени в подразделении не было и пятидесяти человек. Тем не менее, отдельные бойцы, отступив в горы, сражались до конца. Так, например, мой школьный друг Чхве Чунман, вооружившись автоматической винтовкой «Браунинг», добрался через Оге и Анбён до Вонсана и перед родной школой в Намсане бился до конца, пока не кончились патроны. Он хотел покончить с собой, но не успел и попал в плен. Этот рассказ я услышал позже от одного из очевидцев. Вот так трагически сложилась судьба наших спешно мобилизованных старшеклассников. По вине школьного руководства и общественных организаций эти ни в чем не повинные юноши стали «пушечным мясом».
Итак, 3 июля из пятисот третьекурсников{13} нашей школы отобрали лучших ребят. Из них организовали один батальон и отправили на фронт. Но уже четыре дня спустя ситуация существенно изменилась. Теперь мобилизации подлежали уже не отборные бойцы — все ученики нашей школы получили повестки.
В связи с резким изменением общей обстановки в стране вскоре решилась и судьба участников хора молодежного клуба. Они не дождались выступления в день празднования Объединения. Их также в срочном порядке начали мобилизовывать в армию. Однажды нас собрали в актовом зале школы, которая находилась на северной окраине города. Прямо там, даже не дав возможности сообщить домой, после формального медосмотра нас зачислили в известный на всю округу 87-й десантный полк. Призывникам выдали новую военную форму, головной убор, стальной шлем, полный комплект белья, обувь с длинным голенищем, армейскую лопатку, автомат с патронами, алюминиевую миску причудливой формы в японском стиле и грубоватую миску для вареного риса в русском стиле. Одним словом, мы получили все необходимое, вплоть до нижнего белья и портянок.
Так и началась моя военная жизнь. Мне тогда было всего-то девятнадцать лет — я был еще учеником старшего класса средней школы. Тогда я имел довольно смутное представление о службе в армии. Прежде всего, мне хотелось больше общаться со сверстниками из Южной Кореи, чтобы узнать как можно подробнее о жизни южан. Откровенно говоря, меня мало интересовала моя идейно-политическая работа с подопечными добровольцами. Я откровенно радовался тому, что среди прибывших были два студента. Обычно они сидели рядом в центре зала. Один из них был студентом третьего курса Пусанского института рыбного хозяйства, а второй учился на третьем курсе в Сеульском университете на факультете английской литературы. Я заметил, что все относились к ним спокойно и уважительно. Это выглядело вполне естественно.
Рядом со мной сидел студент Сеульского университета, одетый в ярко-зеленую осеннюю куртку. Однажды я спросил его как бы невзначай:
— Студент рядом с вами тоже из Сеульского университета?
Он посмотрел на своего соседа в серой куртке и ответил:
— Нет. Он из Пусанского института рыбного хозяйства.
Тогда я поинтересовался, не родственники ли они. Он ответил, что нет, а затем уточнил, что они учились в одной школе и дружат с тех пор. А также рассказал, что они состояли в одной молодежной организации и вместе вступили в добровольческую армию Юга. Из его рассказа я более подробно познакомился с послевоенной ситуацией на юге страны. В числе прочего узнал, что этот студент Пусанского института рыбного хозяйства, когда началась война, преодолевая огромные трудности, шел на Север. Несмотря на то, что в то время мощный поток беженцев двигался в обратном направлении на Юг, Чан Согён дошел до передовой линии фронта около города Тэчжон, затем в поисках своего друга Чан Сеуна оказался в Сеуле, в районе Тхониндона. Там они встретились и вместе вступили в добровольческую армию как члены Союза демократической молодежи. По словам моего собеседника, несмотря на невзрачный внешний вид, его друг — Чан Согён — решительный, волевой человек.
В этот момент я почувствовал, что кто-то пристально наблюдает за нами, и обернулся. И действительно, увидел человека, внимательно смотревшего на нас. Это был Каль Сынхван.
Прошло четыре дня. Я решил, что необходимо как можно скорее выяснить наши с ним отношения. Для этого я вызвал Каль Сынхвана на улицу, чтобы задать ему несколько вопросов. Ночь была довольно темная, в фруктовом саду царила тишина. С соседнего двора доносился дым от костра, отпугивающего комаров, и были слышны негромкие голоса людей, сидящих вокруг огня.
Я неожиданно повернулся к своему собеседнику и тихо спросил:
— Помните, несколько дней назад вы хотели что-то сказать о товарище Ким Сокчо? Так вот, я хочу знать, что конкретно вы хотели сообщить мне в тот вечер?
На востоке показалась поздняя луна, листья деревьев приобрели металлический отблеск; засверкали очки Каль Сынхвана, отражая лунный свет. Недолго думая, он ответил:
— Все это время я наблюдал за ним. Мне показалось, что как у члена партии у него низкий уровень сознательности и еще недостаточно развито чувство ответственности.
Я спросил, что значит «низкий уровень сознательности». Ответа сразу не последовало. Я спросил еще раз. Тогда он сказал:
— Ему будет все равно, если даже все сбегут отсюда. Его это совершенно не беспокоит. У него отсутствует дух солидарности, партийной ответственности и организованности.
— Раз вы взялись за эту работу добровольно, то должны показать пример этому товарищу. Партийная работа — непростое дело. Она должна быть гибкой в зависимости от обстоятельств и от людей, с которыми работаешь. Одним словом, все время надо использовать разные методы.
— Может быть. Я, конечно, не совсем разбираюсь в этих тонкостях. Но в данном случае я не вижу проявления даже малейшей партийной сознательности.
— Вы имеете в виду его отношения с Ким Чжонхёном? — уточнил я.
Каль Сынхван только иронически улыбнулся. В этот момент полная луна осветила его лицо. Я продолжал:
— Может быть, вы так говорите, потому что он чаще общается с Ким Чжонхёном, а не с вами, и ведет себя неподобающим образом?
— Конечно, и это есть.
Ему не понравился мой прямой вопрос. Раздраженным, достаточно резким тоном он ответил:
— Этот тип, Ким Чжонхён, — настоящий буржуазный выродок. И все.
Чтобы немного разрядить обстановку, я полушутя сказал, что с самого начала знал товарища Каль Сынхвана как чуткого и проницательного человека в шерстяном свитере и в очках. Каль Сынхван, как бы оправдываясь за свои резкие слова, четко и решительно сказал:
— Товарищ Ким Сокчо все еще находится в состоянии рабской покорности. У него нет никакого чувства собственного достоинства и гордости. Он аморальный человек. Уму непостижимо, как он мог стать членом партии. К тому же у этого человека совсем нет презрения к классовому врагу.
Слова «классовый враг» он произнес особенно подчеркнуто. В ответ я сказал ему:
— Разве чувство собственного достоинства проявляется только в формальных отношениях между людьми?
Снова оправдываясь, он ответил:
— Конечно, нет. Согласен с вами. Но член партии должен быть примером для подражания.
— Не кажется ли вам, что если член партии стремится во что бы то ни стало стать образцовым и совершенным, то в конце концов он может оказаться в плену формализма?
— Мне трудно что-либо сказать по этому поводу, так как я впервые слышу такие слова, — ответил он с некоторой иронией и легкой улыбкой взрослого, почти тридцатилетнего мужчины.
— Скажите, пожалуйста, как, по вашему мнению, в данной ситуации должен вести себя член партии по отношению к таким людям, как товарищ Ким Чжонхён?
— Прежде всего, их нужно сильно ненавидеть! Надо сделать так, чтобы земля горела под ногами таких типов. И никаких поблажек! Это будет самое справедливое решение!
— Конкретно, как это реализовать?
— Его надо перековать так, как это делает кузнец с куском железа на наковальне. Неужто вы не читали роман Островского «Как закалялась сталь»?
— Читал. Как вы умудрились найти на Юге такие книги?
— Но ведь тогда было другое время и были другие обстоятельства.
— А сейчас мы живем в других условиях.
— Полагаю, что такой дифференцированный подход порождает определенное недоразумение. Классовая и идеологическая позиция должны быть всегда последовательными и четкими. Не так ли?
— Одну минутку. — Движением руки я остановил его и спросил: — Объясните конкретно, к чему вы клоните?
— Вы действительно не знаете и поэтому спрашиваете?
— В общих чертах я понимаю, что вы хотите сказать.
— Ну, тогда все в порядке, — резковато ответил он, а затем задал мне не совсем приятный вопрос:
— Если позволите, разрешите спросить: вы член партии?
Мне не хотелось отвечать на этот вопрос, но я сказал, что не являюсь членом партии, ибо пока не подхожу по возрасту. Я почувствовал, что он считает меня юнцом. Уверенным голосом двадцатидевятилетнего мужчины он негромко сказал:
— Я этот вопрос поставлю на собрании партячейки уезда. Правда, не совсем знаю, какая там сейчас складывается обстановка.
— Не торопитесь, вы успеете удовлетворить свое любопытство. Только такой момент пока не наступил. К тому же еще не установлено, являетесь ли вы членом партии. Не надо так спешить. Почему вы хотите мой вопрос ставить на партсобрании? Хотите сказать, что я безо всяких оснований защищаю Ким Чжонхёна?
— Речь идет не только о том, что вы заступаетесь за Ким Сокчо, который всячески извивается вокруг Ким Чжонхёна. Дело в том, что у вас нет четкой классовой позиции и идейной убежденности.
Я не курю, но в тот момент мне казалось, что я мог бы и закурить, и тут же невольно усмехнулся. Где-то вдали залаяла собака. Было похоже, что она находится не в ближайшей деревне, а в соседней или где-то за рекой. Вместе с тем этот лай наводил на грустные размышления: он как будто говорил, как прекрасна эта тихая летняя ночь, когда можно помечтать о светлом будущем, восстановить в памяти теплое прошлое родной деревни. Этот собачий лай словно спрашивал, зачем мы затеяли этот бессмысленный разговор в такую прекрасную ночь.
Я тихо спросил:
— Извините, пожалуйста, мне кажется, что вы, поднимая вопрос о взаимоотношениях между Ким Сокчо и Ким Чжонхёном, хотите продемонстрировать каким-то образом свою классовую позицию и идейную убежденность. Более того, может быть, хотите стать образцом для подражания. Если я сказал что-то лишнее, то заранее прошу извинить меня.
— Похоже, вы очень хотите поиграть словами, — сказал он небрежно. При этом он не употреблял слова «молодой человек». Но я почувствовал, что эти слова он произнес про себя, так как знаю, как ведут себя старшие при разговоре с младшими в подобных случаях.
— Как вы сказали? Вы хотите сказать, что я занимаюсь болтовней? Покорно благодарю вас. Послушайте, по-моему, это вы слишком увлекаетесь словесными играми и все время занимаетесь преувеличением значимости своей собственной персоны. Не смешите!
Я уже не стал церемониться и вместо вежливого слова «товарищ» стал употреблять слова «послушайте, вы». Затем напоследок сказал:
— Разумеется, я еще молод и пока не совсем хорошо разбираюсь в идеологических вопросах. В этом отношении вы правы. Но вы слишком выпячиваете свое собственное «я». Кроме того, если говорить откровенно и исходить из сегодняшней обстановки, то Ким Сокчо имеет ряд преимуществ перед вами. При нынешней ситуации вы говорите о гордости, достоинстве и об идейной последовательности. Это не серьезно. Ну, на сегодня хватит. Лучше, лежа в постели, внимательно послушайте звуки текущего неподалеку ручья, тогда, может быть, до вас дойдут мои слова.
Выпалив эти слова, я удалился. Вернулся во двор, где еще едва дымился костер, отпугивающий комаров, и по-прежнему стоял смешанный запах коровника и свинарника. Когда я вошел в комнату, офицер в полусонном состоянии спросил, все ли у меня в порядке. Я ответил, что все на месте и все в порядке. Затем медленно лег в постель.
4
Я получил назначение в спецотряд на второй день после ожесточенной бомбежки 13 июля 1950 года. Незадолго до этого мы определились в 87-й полк, и в первый же день вечером нам предоставили комнату с кроватями в Штабе Главного командования. Это было двухэтажное здание, построенное из красного кирпича. Раньше здесь располагалась средняя женская школа, в которой учились японские старшеклассницы.
Однако, в связи с какими-то непредвиденными обстоятельствами, примерно в три часа ночи нас подняли по тревоге и отправили в сторону стадиона, а оттуда — прямиком в ущелье горы Синпхуннисан, где мы вырыли окоп и засели. Еще в конце июня прилетали два-три самолета-разведчика. Покружив немного над нами, они сбросили небольшие бомбы рядом с нефтеналивной станцией и на верхнем побережье, где находился Штаб Военно-морского флота. Позже, в начале июля, налеты участились.
87-й полк, куда мы прибыли после мобилизации, был совершенно бесхозный — он никем не управлялся. Лишь несколько офицеров с сержантами охраняли штаб полка. Еще до 25 июня основной состав во главе с командиром покинул штаб и ждал указаний сверху в порту Сокчхо. Как только пришел приказ, войска двинулись в сторону восточного побережья, чтобы высадиться в Чумунчжине, Канныне, Самчхоке и в других местах. Кстати, мое назначение в эту элитную часть было связано именно с этими событиями. Поскольку все строевики ушли на фронт, в полку остались только разведывательная рота и интендантская служба.
Мы сидели в укрытии, замаскированном дерном, около пяти дней. А через пять дней, 13 июля, впервые испытали настоящую бомбежку средь бела дня. Несмотря на густые облака, самолеты каким-то образом обнаружили нас. Я до сих пор с ужасом вспоминаю тот роковой день моей жизни. Прямо на наши головы падали полутонные и тысячекилограммовые металлические ломы, издавая неслыханные свирепые звуки. Шум был такой оглушительный, что нам казалось, будто небо падает на нас. Мы все попадали на старые соломенные мешки лицом вниз и большими пальцами обеих рук затыкали уши. А остальными пальцами прикрывали глаза и широко открывали рты. Думаю, что мы все это делали машинально для предотвращения разрыва барабанных перепонок, выпадения глаз и разрыва грудной клетки. Эти страшные звуки были настолько необычными, казалось, что мы воспринимаем их не слуховым органом, а какими-то до сих пор неведомыми человеческими органами. Бомбили нас методично через каждые 10–15 минут. Это называется «точечные налеты с интервалом». С небольшой высоты самолеты не только бомбили, но и вели прицельный огонь. И лишь через два часа, перед заходом солнца, когда вдали, над морем, стали исчезать облака, они перестали прилетать.
Жуткую картину последствий налета невозможно описать без содрогания. Такого, наверно, не бывает даже в самом кошмарном сне. Буквально в двадцати метрах от меня произошло прямое попадание бомбы, и на этом месте осталось лишь кровавое месиво, похожее на переваренную рисовую кашицу с фасолью. От человеческих тел не осталось и следа. Полностью был разрушен пищеблок, несмотря на его тщательную маскировку. Рядом с большим железным котлом вогнутой формы тут и там беспорядочно валялись куски человеческого тела. Из холщового мешка медленно вытекала ярко-желтая жидкость — это таял желтый сахар, который мы употребляли в качестве глюкозы вместе с рисом.
Впервые в жизни я на собственной шкуре испытал всю жестокость войны. В тот же день мы покинули это проклятое место и добрались до одного частного дома за горным хребтом. Кстати, в тот злополучный день сильной бомбежке подверглись и другие объекты — Адмиралтейство, нефтеочистительный и локомотивный заводы и судоверфь. Как ни странно, уцелел штаб полка, оставленный нами накануне. Ни одна бомба не упала на это двухэтажное кирпичное здание.
Трагически сложилась судьба 300 студентов университета им. Ким Ирсена и Пхеньянского пединститута, прибывших утром того же дня. Они прямиком с поезда направились на школьную спортплощадку и там организовали хор военной песни. Они были настолько увлечены своим делом, что даже не услышали гул самолетов над своими головами. Обстрел из пулемета был настолько сильным и стремительным, что студенты даже не понимали, что с ними происходит. Они были похожи на мечущихся в неводе рыб. Невозможно описать эту страшную картину. Они все еще были студентами и носили свою форму — темный двубортный пиджак и черный головной убор. Вот так трагически закончилась их мечта попасть в 87-й полк.
Тогда я думал, что война кончается. Однако до сих пор не могу понять одну вещь — как она началась. Говорят, что правящим кругам Южной Кореи хорошо была известна политическая обстановка в стране. Тогда возникает вопрос: почему же никто не знал, что война начинается 25 июня? В свое оправдание они утверждают, что в тот воскресный день офицеры и рядовые находились в отпуске. Допустим, это действительно было так. Но куда они смотрели раньше?
Перед войной я жил на Севере и видел, как на протяжении пары месяцев в южном направлении двигались поезда с солдатами и офицерами, под завязку набитые военной техникой. Иногда воинские эшелоны проходили вообще без какой-либо маскировки.
Если даже допустить, что прежний президент Ли Сынман и его правительство, существовавшее только два года, не совсем разобрались в обстановке, даже если предположить, что они не знали, как быстро начнется война, то уж правительство США должно было знать. До сих пор не известно, почему в США тогда много говорили о том, что Корейский полуостров, мол, больше не является оборонительным рубежом Американской армии на Дальнем Востоке, что якобы ничего не ясно о судьбе линии Ачесона…{14} Может быть, эти слухи были распущены для того, чтобы создалось впечатление, будто Южная Корея беззащитна, и спровоцировать Северную Корею на военные действия. А затем, воспользовавшись случаем, создать свой плацдарм на Дальнем Востоке.
Выше речь шла об отдельных событиях начала войны. Возвращаясь в те трагические дни, пережитые мною, я понимаю, как круто они изменили мою жизнь. Эти страшные бомбежки произвели ошеломляющее впечатление и на северокорейские власти. Можно сказать, что руководство страны было в шоке, в полном замешательстве. Правительство КНДР падало в бездну, теряя нить управления.
Всего лишь через два дня после той страшной бомбежки 87-й полк в спешном порядке был преобразован в так называемую специальную оборонительную бригаду восточного побережья номер 249. В связи с этим мы были передислоцированы в Нансон и зачислены в специальное подразделение по подготовке кадров.
Здесь я столкнулся со студентами университета им. Ким Ирсена и Пхеньянского пединститута. Я узнал их с первого взгляда. Самые достойные из них были направлены в культурную бригаду для идейно-политической работы. Еще часть молодых людей была мобилизована в танковые части, а все остальные после отбора были направлены в нашу бригаду. Действительно, по их внешнему виду, специфическому говору и поведению нетрудно было догадаться, что больше половины из них — это пхеньянские шалопаи. Это они сразу, не успев приехать, попали под страшную бомбежку.
Судьба преподнесла мне новые сюрпризы — я оказался среди студентов из Пхеньяна. Мягко говоря, они произвели на меня не лучшее впечатление своим развязным поведением, грубоватыми отношениями между собой и зазнайством. Никакой организованности в их рядах не было. Они существовали каждый сам по себе. Командование не обращало на это никакого внимания. Невольно создавалось впечатление, что такое положение дел всех вполне устраивает.
Они веселились на всю катушку. Через два дня после приезда они зарезали корову, свинью и запаслись мясом. Часто устраивали гулянки по поводу и без повода. Вот только главное дело — военная подготовка — было отодвинуто на задний план. Почему-то даже вражеские самолеты не прилетали, не интересовались ими. Как будто их не заботила судьба этой беспечной публики, или они просто не хотели видеть эту неприглядную картину сверху. Скорее всего, они, конечно, попросту не знали о нашем существовании.
К тому времени я уже знал много редких русских песен, так как с 10-го класса средней школы занимался в хоре при городском молодежном клубе. Не случайно на всех увеселительных мероприятиях я всегда был желанным гостем и вскоре даже был избран организатором.
Всего лишь за несколько дней я безобразно растолстел, вероятно, от безделья. Наши будни были похожи на прошлогоднюю беззаботную жизнь. Тогда, в 1949 году, во время летних каникул участники хора молодежного клуба, разделившись на несколько групп, выезжали на неделю в провинции для просветительской работы. Это была чисто формальная акция, и главную роль играли пропагандисты, находившиеся вместе с нами. Мы же, как вспомогательная сила, только развлекали публику песнями, музыкой, а иногда и стихами. Наша группа в количестве восьми человек была направлена в Ёнчхон и Чонгок, которые находились около 38-й параллели. Тогда я впервые через туманную реку Хантханган увидел природу к югу от нас. Военный, сопровождавший нас, сказал, что там — за рекой — уже вражеская территория. Все мы настороженно посмотрели в ту сторону и впервые при лунном свете увидели горный массив с густыми зарослями. Кругом стояла тишина, лишь еле слышно шелестел листвой тихий летний ветерок. Мы навострили уши, желая услышать хоть какие-то звуки на той стороне. И вот через несколько минут раздался один выстрел, за ним последовали другие. Немного встревоженный сопровождающий говорил нам, что так развлекаются южнокорейские вояки от нечего делать. «Конечно, и мы иногда стреляем в воздух. Тогда на той стороне наши выстрелы воспринимают, вероятно, так же, как и мы реагируем на них. Бывает, что пули, выпущенные оттуда, падают прямо перед нашим расчетом», — рассказывал гид.
Один из нас в шутку сказал:
— Может быть, они стреляют в воздух, показывая тем самым, что они приветствуют наше прибытие сюда?
Военнослужащий воспринял эту шутку всерьез и уверенно ответил:
— Нет никаких оснований для этого. — Кроме того, по его лицу можно было заметить, что он был взволнован и даже немного напуган.
Совсем незадолго до этого события он произносил агитационную речь, а теперь весь его пыл куда-то исчез. Мне показалось, что он трусливый человек и готов бросить нас и удрать, если появится какая-нибудь опасность. Возможно, те зловещие ночные выстрелы были предвестниками бед, которые начались через год в нашей стране.
Тогда, пробыв в деревне рядом с 38-й параллелью в течение недели, мы поехали обратно домой. Все еще находясь под впечатлением от увиденного в этой пограничной деревеньке, мы дружно запели на поезде, который двигался по железной дороге Кёнвонсон в северном направлении. Пели такие русские лирические песни, как «Песня молодого бойца», «Утро в порту», «Песня о Родине», «Песню о Москве», очень похожую на нынешнюю песню о Сеуле, «Армейскую кантату» и даже «Песню о Сталине». Нас слушали с большим интересом пассажиры не только нашего вагона, но и соседнего.
Естественно, мы были польщены и очень счастливы, чувствовали себя почти героями фильма «Сказание о земле сибирской». Вот отрывок из песни в этом фильме:
По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах…
Мы пели эту задушевную народную песню негромко и с большим чувством. Казалось, что нас слушают даже скалистые горы с глубокими ущельями, мимо которых мы проезжали. Временами в вагоне появлялись и исчезали лучи закатного солнца, как будто посылая нам мгновения радости и легкой грусти.
Наконец-то мы проехали храм Сокванса, затем станцию Намсан и прибыли в Анбён. Здесь неожиданно нашим глазам открылся широкий простор — вдали от нас на песчаном берегу моря показался сосновый лес. Мы надеялись, что скоро приедем в Вонсан, на станцию Чонгак. От этих мыслей сразу поднялось наше настроение, и все запели еще дружнее. Я до сих пор помню те счастливые минуты, когда мы так весело проводили время с русскими народными песнями, а также беззаботные школьные годы много лет назад. Тогда, именно в хоре молодежного клуба, я временами чувствовал себя свободным от частых идеологических мероприятий — собраний, посвященных критике и самокритике, формальных митингов и всяческих диспутов.
Как ни странно, и в нашем спецотряде по случайному стечению обстоятельств была такая же вольная жизнь. Как активист я с удовольствием занимался всякими увеселительными мероприятиями в своей части.
Однако эта беззаботная жизнь продолжалась недолго, потому что с самого начала наша группа была создана временно в условиях общей неразберихи в руководстве воинских подразделений. К тому же с ухудшением обстановки на фронте армия нуждалась в срочном пополнении. Нас небольшими группами стали вывозить в другие части. Уже в первой половине августа — примерно за двадцать дней — наша группа уменьшилась наполовину. Этот момент совпал с полным господством вражеских самолетов в нашем воздушном пространстве.
5
Наш неприятный разговор с Каль Сынхваном по поводу партийной принадлежности происходил накануне именно в условиях резкого ухудшения военной обстановки. Полагаю, что в другой, спокойной обстановке подобный разговор был бы невозможен. Но тогда мне особенно хотелось выяснить, как член южнокорейской Трудовой партии мог оказаться в числе добровольцев с Юга. Это было совершенно непонятно.
Через день после разговора с Каль Сынхваном мы до обеда собрались на берегу реки, у плотины, чтобы ознакомиться с так называемыми двадцатью пунктами партийной программы. До начала совещания оставалось несколько минут, и мы решили немного отдохнуть. И тут я заметил, что рядом со мной сидит Ким Чжонхён. Воспользовавшись случаем, я тихо сказал ему доверительным тоном:
— Вы еще молоды и не разбираетесь в жизни. Здесь нельзя говорить, что в прошлом вы жили хорошо. Это считается дурным тоном. Так что больше так не говорите. Вы поняли меня? Больше ни одного слова о том, как в Сеуле было хорошо!
— Хорошо. Понял, — кратко ответил он.
Не знаю, дошли до него мои слова или нет, но на его лице написано удивление, которого я раньше не замечал. С добродушным, как и прежде, видом он спросил:
— Тогда я не должен говорить и о том, что умею хорошо ездить на лошади?
— Ну, об этом, конечно, можно, но только не очень много. Вот только не следует говорить, что ваш отец был членом парламента, что, мол, по утрам вместе с ним вы часто ездили верхом. Здесь такие слова воспринимаются как отрицательное явление, и люди будут думать, что ваш отец плохой человек.
— Да, я понял, старший брат, — искренне ответил он. Вместе с тем я заметил слезы, наворачивающиеся на его глазах. У меня вдруг защемило сердце. Конечно, я мог бы все это сказать по-другому — намеками, что ли… Но я не мог иначе — хотелось сказать ему все честно и прямо. Не знаю, как это объяснить. Может быть, это произошло под впечатлением нашего разговора с Каль Сынхваном, который состоялся недавно вечером.
Недалеко я увидел Ким Сокчо. Лицо его было багровым, он громко, бесцеремонно смеялся. Его прерывистый, короткий смех был каким-то отталкивающим. Заметив мой недоброжелательный взгляд, он каждый раз смущался и принимал нормальную позу. Именно в такие минуты мы словно сталкивались лицом к лицу. Его неестественный взрывной смех отнюдь не был реакцией на какую-то смешную сцену, он никогда так, запросто, не вел себя с людьми. Этот смех показывал его крутой нрав и прямолинейность. Я интуитивно почувствовал, что у него более сильный, волевой характер по сравнению с другими. Каль Сынхван, сидя на самом последнем ряду, тоже смотрел в эту сторону.
Ким Чжонхён, вытирая рукавом джемпера слёзы, гнусавым голосом проговорил:
— Спасибо, старший брат и товарищ.
Услышав эти слова, Ким Сокчо снова громко расхохотался, так что сидевшие рядом люди стали обращать внимание на его поведение.
Наступила вторая половина дня. Пообедав, я передал личный состав сержанту, который занимался непосредственно боевой подготовкой солдат. Затем направился к тополю, что рос рядом со столовой около дамбы. Я и раньше ходил туда в свободное время. В этом месте на холме всегда было свежо, поэтому и другие офицеры приходили, чтобы немного отдохнуть, полежать на циновке.
Однако обстановка сегодня была какая-то другая, не такая, как всегда. Один из офицеров в полной форме и в головном уборе явно кого-то встречал. Когда я приблизился, то увидел сидящего рядом с ним генерал-майора с большими звездочками на погонах. В состоянии сильного волнения по стойке «смирно» я отдал честь и после некоторого замешательства присел чуть подальше от них. Там, внизу, на краю поля с высоким гаоляном стоял черный джип. По обстановке я догадался, что высокий гость прибыл не официально, а по личному делу. Если даже допустить, что он приехал по служебным делам, то и в этом случае дружеская обстановка встречи говорила о неофициальном характере визита генерала. Со вчерашнего дня погода стояла ясная, свежий ветерок дул над полем гаоляна, отчетливо был слышен шум текущего ручья.
Генерал лежал боком на циновке, опираясь на локоть, а офицер разговаривал с ним без особого чинопочитания, даже по-семейному. И тут я понял, что это его дядя, который пристроил своего племянничка в укромное место и теперь решил навестить его. Я поневоле испытал чувство зависти.
Хорошо был слышен разговор между ними. Генерал негромким голосом говорил:
— Не жди, этого не будет. Даже не мечтай о вольготной жизни. Если кто-то думает, что после окончания войны и Объединения Родины может поехать домой, устроиться на работу и наслаждаться семейной жизнью, он глубоко заблуждается. Не могу точно сказать, как внешне все будет выглядеть, но одно ясно. В обществе по-прежнему сохранятся строгие порядки до завершения мировой революции, до победы революции в Японии, на худой конец. Так что и не мечтай о сладкой жизни. Не будет этого.
Мне хотелось закрыть уши, чтобы не слышать этот странный разговор. Офицер-племянник задал в свою очередь дяде какой-то короткий вопрос. Генерал недовольным тоном отвечал:
— Это всего лишь сладкий сон. Под моим командованием находятся китайские воинские части, в которых отдельные люди служат по двадцать лет, но они никогда не жалуются на свою судьбу. Это и есть настоящая преданность делу революции. И тебе пора задуматься над этим. Твоя мечта — это плод фантазии, буржуазные предрассудки. Надо выбросить из головы всякие там разговоры о семье, вузе, женитьбе и прочем. Чем быстрее это сделаешь, тем будет лучше для тебя.
— Пусть будет так, но почему только наш народ должен испытывать эти трудности? Почему мы должны так поступать во имя мировой революции? — допытывался племянник.
— Сама постановка такого сомнительного вопроса в корне неверна. Она свидетельствует о твоей идеологической незрелости.
— Почему же так? Разве человек не имеет права на счастье?
— Подобный вопрос сейчас неуместен. В твоей голове слишком много мусора, от которого надо избавляться. Хорошенько подумай над моими словами. Ну, хватит об этом. Мне пора собираться.
Внимательно слушая этот разговор, я сделал для себя вывод, что генерал говорит не совсем убежденно, так как эти революционные фразы прозвучали как-то неуверенно. Создавалось впечатление, будто он должен так говорить.
Хотя встреча в основном прошла нормально, все же остались следы недопонимания. Генерал не торопился подняться со своего места. Видно было, ему тяжело расставаться с племянником, которого он по-своему любил.
— Я знаю, что вы всегда очень заняты, но если сможете, то, пожалуйста, оставайтесь на ночь. Хотелось бы подольше побеседовать с вами. К тому же, наверно, вы давно не были на лоне природы.
— Деревенская идиллия! Какие прекрасные слова! — Генерал тут же поднялся с места и сказал: — В самом деле, мне уже пора ехать. Помни мои слова и не расслабляйся.
— Да, я понял, дядя, — ответил племянник.
На прощание генерал не совсем уверенно добавил:
— Конечно, я тоже не всё знаю. Но одно ясно, что после предательства со стороны Югославии{15} изменился курс Коминформа в сторону усиления международной солидарности трудящихся. Возможно, со временем и повысится роль каждого народа в отдельности, исходя из специфики и интересов каждого государства. Тогда, может быть, изменится и наш курс. Но пока все остается по-прежнему. Надо терпеливо идти вперед. На самом деле, и мне не так просто.
С этими словами генерал направился к джипу. Косые лучи осеннего солнца уже проникали в поле под гаолян, освещая его изнутри. Я до сих пор задумываюсь над увиденным и услышанным в то сложное время. Может быть, сказанное в тот день действительно отражало тогдашнюю действительность? А может быть, слова генерала были пророческими? Во всяком случае, есть повод задуматься над теми событиями, которые происходят в СССР, Китае, Румынии и во Вьетнаме сегодня, тридцать лет спустя[13].
А что сейчас происходит в Северной Корее?
…Наступил вечер. Я сказал Ким Сокчо, что у меня к нему есть дело, и попросил его выйти со мной на улицу.
— Да я один, — нехотя ответил он, расставаясь с Ким Чжонхёном, который в тот момент находился рядом с ним.
К тому времени наша работа исчерпала все свои возможности. Наибольшими успехами советские песни пользовались только в начале общения с людьми. Теперь мы в основном занимались политучебой. Начали знакомить учеников с двумя десятками различных документов, связанных с политической платформой партии, аграрной реформой, отдельными законодательными актами и деятельностью общественных организаций. Собственно, в этом и заключалась работа руководителей нашего подразделения. К примеру, наш командир, назначенный на эту должность по рекомендации своего влиятельного дядюшки, не проявлял никакого интереса к своим обязанностям. Поэтому его подчиненные были предоставлены сами себе. Они проводили время по собственному усмотрению. В любое время устраивали всякие увеселительные мероприятия, где пели разные песни, например, такие, как «Песня о Народной армии», «Чанбэксан чульги чульги» («Отроги горы Чанбэксан») и другие. Пели иногда и гимн страны. Даже устраивали конкурсы на лучшее исполнение песен. Лучшего певца заставляли петь три раза, при особо хорошем настроении даже танцевали под ритм песни. Каждая группа плясала, как говорится, до упаду, выпуская из себя пар. Так выглядела кульминация веселья. Молодые люди отвлекались от безделья. Они прибыли к месту назначения в качестве добровольцев уже несколько дней назад, но ни о какой боевой подготовке речь не шла. Они даже ни разу не дотронулись до винтовки. Им не выдали обмундирования, и ходили они в той же старой, изношенной одежде, в которой прибыли на службу. С каждым днем моральный дух этих людей падал, усиливалась апатия, происходила деградация личности. Правда, потом, спустя какое-то время, сержанты знакомили новобранцев с винтовкой-автоматом, обучали правилам пользования ручной гранатой по четыре часа в день. Что касается таких видов оружия, как миномет, автоматическая винтовка «Браунинг» и других, то их нам никогда не показывали, просто рассказывали, поясняя слова жестикуляцией.
Меня тоже охватило упадническое настроение, опускались руки. Чтобы как-то скоротать время, я стал больше общаться со студентами Чан Согёном, Чан Сеуном и другими в неформальной обстановке. Надо сказать, что беседы с ними были увлекательными, естественными. Очень скоро мы даже перестали обращать внимание на то, кто начальник, а кто подчиненный. Говорили об учебе, культуре и о других житейских вопросах. Мои собеседники восторгались моими знаниями в области литературы и хорошо отзывались о системе преподавания в средней школе Северной Кореи. Я инстинктивно почувствовал, что эти комплименты относятся не только ко мне, а означают нечто большее, и гордился этим. В то же время я догадывался, что рано или поздно у меня возникнут проблемы с Каль Сынхваном. В такие минуты и он почему-то всегда смотрел в нашу сторону.
Вспоминая свой вечерний разговор с Каль Сынхваном несколько дней назад, я приходил к выводу, что он был прав применительно к сегодняшним условиям. Я понял, что в данной ситуации необходима последовательная идейность каждого человека, всех членов общества. Что он сам теперь думает, я не знал. Он практически ничего не предпринимал для реализации своих мыслей.
Зато Ким Чжонхён и Ким Сокчо по-прежнему всегда были вместе и постоянно хихикали без особых причин. Этим молодым людям казалось, что они находятся в какой-то новой, непонятной обстановке. По мере ухудшения положения в стране они вели себя всё хуже — стали еще больше кричать и смеяться. Не в силах больше смотреть на эти выходки, я взглядом подал знак Ким Сокчо. Он понял меня и вышел за мной. Мы прошли поле гаоляна и направились в сторону реки. На этом берегу были высокие заросли, а на противоположном прямо на холме росли мелкие сосны. Под водой виднелись красные камушки, покрытые зеленым мхом. Вдали над ущельем висел прозрачный туман, а где-то рядом жалобно куковала одинокая кукушка, привнося ноты уныния в этот тихий летний вечер.
Пока я смотрел на текущую воду, Ким Сокчо оказался совсем рядом. Не глядя на него, я тихо спросил:
— Товарищ Каль Сынхван делал вам какие-нибудь замечания?
От неожиданности он был немного растерян. Затем, собравшись с мыслями, в свою очередь спросил:
— Вы имеете в виду наши отношения в последние дни?
— Не только это.
— До прибытия сюда были некоторые замечания.
Тут я обернулся и, глядя в его лицо, переспросил:
— Что вы сказали?
Не зная, как ответить, он в нерешительности ковырял пальцем в носу.
— Выкладывайте, что он говорил, — сказал я уже более решительно.
— Упрекал меня, что я еще не созрел как член партии. Я соглашался с его замечаниями.
— Если вы с ним согласны, то наверняка стремитесь исправлять свои ошибки?
— То есть делать так, как говорил этот товарищ? — после небольшой паузы с очевидным недовольством спросил он.
— Говорите всю правду. Каль Сынхван, наверно, сказал вам что-то более конкретное.
— Он говорил, чтобы я не общался с Ким Чжонхёном, что это не совместимо с моральным обликом члена партии. Мне показалось, что товарищ Каль Сынхван говорит правильные слова. Однако… — Он замолчал.
— Что однако? Говорите до конца! — потребовал я.
Наш разговор прервали два фазана, которые, громко хлопая крыльями, полетели через реку. Ким Сокчо тут же закричал радостно:
— Смотрите, фазаны, фазаны! — Он даже сделал шаг вперед, словно хотел догнать их, но остановился. Затем в растерянности посмотрел на ту сторону, где птицы исчезли в густых зарослях. Я также смотрел туда.
— Ой! Здесь водятся фазаны, — сказал он, обернувшись ко мне. Глаза его сияли. Мне показалось, что в эту минуту он совсем забыл о нашем разговоре и думает только о фазанах. Он был сильно возбужден, даже щеки его порозовели.
Я был немного удивлен, но все же спросил, каково его мнение о Ким Чжонхёне. На сей раз он ответил сразу:
— Хоть и говорят о нем плохо, но я думаю, что он хороший. Сейчас обстоятельства так сложились. Мы должны помогать ему.
Я был так поражен, словно меня неожиданно ударили по затылку. В растерянности глядя на него, я тихо спросил:
— Вы так же сказали и товарищу Каль Сынхвану?
— Нет.
— Почему?
— Думаю, что товарищ Каль Сынхван и без моих слов сам все понимает.
— Однако же он давал вам советы… Может быть, он еще не разобрался до конца.
— Может быть, я не думал об этом. В любом случае я хочу помочь Ким Чжонхёну. Этот товарищ совершенно случайно оказался среди нас и больше других нуждается в помощи.
— Вы из провинции Чхунчхондо?
— Вообще-то до конца японского колониального управления мы жили в Сосане, в провинции Чунчхоннамдо.
— А когда вступили в Трудовую партию Южной Кореи?
— Точно не помню. Я несколько раз принимал участие в собраниях партячейки. Мое положение было неопределенным, вместе с другими товарищами я считался типографским работником. Поэтому, хоть я и являюсь членом партии, в этом отношении, наверно, мало чем отличаюсь от Каль Сынхвана.
Так впервые я в общих чертах познакомился с Ким Сокчо.
6
Платформа станции ночного Анбёна. Недавно, во второй половине дня, мы пешком прибыли сюда. А три дня назад сюда были доставлены около четырехсот новобранцев, кое-как собранных в северных районах страны. Местность Тансалли напоминала встревоженный улей. Мы расположились в нескольких частных домах и в двух-трех землянках, вырытых во фруктовом саду. Кое-как достали соломенные мешки для ночлега и большой котел.
Для утоления голода первым делом нам выдали сухой паек. Затем мы начали расширять кухню, временно расположенную прямо у входа в деревню, и помогать сержантам, которые занимались непосредственно боевой подготовкой новобранцев. То и дело по проселочной дороге, громыхая, с трудом тащились старые джипы. Несколько раз в день солдаты-связисты на велосипедах приезжали в штаб бригады, который располагался в здании педучилища в самом центре города. К тому времени личному составу выдали по комплекту военной формы, и все были очень этому рады. Целый день шел дождь, поэтому новобранцы веселились в землянке.
Однако радость эта была кратковременной. Не успели они надеть новую форму и привыкнуть к новой обстановке, пришло срочное сообщение сверху. Согласно ему новобранцы, прибывшие три дня назад, и часть солдат добровольческой армии с Юга должны были объединиться в одно воинское подразделение. Этой группе было предписано покинуть Анбён и поездом добраться до Косона. А затем пешим ходом дойти до Ульчжина, где дислоцировался 2-й батальон 249-й воинской части, и войти в его состав. Примерно двадцать добровольцев с Юга, в основном члены молодежной организации, были включены в эту группу. Остальных же приказали отправить в тыл, на Север, в глухую горную местность. Лишь много дней спустя стал известен смысл данного мероприятия. Это был предварительный план отступления отборной воинской части, которая была окружена на передовой линии в районе городов Пхохан и Ёндок. Спешно сформированный батальон новобранцев своими действиями должен был отвлекать противника и тем самым помочь элитной части выйти из окружения. Солдаты нового батальона должны были задержать наступление противника любой ценой, пускай и ненадолго. Таким образом, они выступали в роли «пушечного мяса» ради возможного спасения элитной части.
Большую часть новобранцев так называемой добровольческой армии с Юга, завербованных насильно, посчитали непригодными для выполнения поставленной задачи. Поэтому они были отправлены на Север, в тыл, для перевоспитания. Начальство хорошо понимало, что нельзя посылать людей, завербованных против воли, на передовую линию фронта.
Члены молодежной организации Чан Сеун, Чан Согён и другие студенты, а также старшеклассники средней школы оказались вместе с нами в одной группе, которая направлялась на передовую линию фронта. Между тем Ким Чжонхёна в нашу группу не включили, он попал в список эвакуируемых на Север, в тыл. Ким Сокчо же направлялся вместе с нами в Ульчжин. Каль Сынхван и всегда находившийся рядом с ним член южнокорейской Трудовой партии Чо Сынгю по особому распоряжению были отозваны на Север два дня назад, как раз в день получения нового обмундирования. Так, по стечению обстоятельств, у Каль Сынхвана появилась возможность осуществить свою давнюю мечту — отправиться в Пхеньян. Однако Чо Сынгю в тот же вечер вернулся обратно в часть, это казалось несколько странным.
Зато перед отправлением настроение у Каль Сынхвана было прекрасное. Он чувствовал себя словно рыба в воде. Новая летняя форма довольно тесно сидела на его тучном теле. В его поведении были заметны некоторое зазнайство и авторитарно-бюрократические замашки. В то же время, вероятно под влиянием хорошего настроения, он был довольно обходителен со мной. Разговаривал так, будто между нами не было никаких недоразумений. Крепко держал мою руку и неоднократно повторял, что мы обязательно должны встретиться после объединения страны. Сказал, что мы при встрече еще раз должны обсудить те вопросы, которые ранее уже поднимались нами. При этом даже сделал небольшой комплимент в мой адрес. Говорил, что в моих рассуждениях, мол, имеется и рациональное зерно, заслуживающее внимания. Я в свою очередь без особого желания с легкой улыбкой сказал:
— Рад за вас, поздравляю! Извините, пожалуйста, если я, как младший, вел себя не совсем деликатно и наговорил каких-нибудь глупостей.
— Нет, не за что, — ответил он с достоинством старшего по возрасту.
Затем довольно быстро направился к Ким Сокчо. Они обменялись рукопожатием. На прощание Каль Сынхван сказал:
— Очень жаль, что мы не можем ехать вместе. Помните, независимо от занимаемой должности человек должен иметь твердый характер и быть образцом для других. Ну, до свидания, до встречи!
В ответ Ким Сокчо только рассеянно смотрел на него со своим обычным выражением лица. Мне показалось, что им обоим все равно, ехать вместе или нет.
Каль Сынхван бросил холодный взгляд на Ким Чжонхёна, стоящего рядом с Ким Сокчо. Более того, даже не сказал ни одного слова на прощание. Ким Чжонхён был одет в новую военную форму и выглядел очень опрятно, как всегда. Он не обращал никакого внимания на происходящее и вел себя даже более уверенно, чем Ким Сокчо. На прощание Каль Сынхван сказал еще какие-то слова и побежал под проливным дождем к заведенному джипу.
В это время нескольким новобранцам с Юга, оказавшимся в числе эвакуируемых в тыл, на Север, с большим трудом удалось добраться до станции Анбён. Среди них был и Ким Чжонхён. Они слезно умоляли, чтобы их тоже отправили на передовую линию фронта. Все собравшиеся были одеты в одинаковую новую военную форму. Поэтому вновь назначенные офицеры не могли как следует разобраться, кто из них старший, а кто подчиненный. К тому же невозможно было узнать, сколько человек числится в личном составе. Честно говоря, никто серьезно и не интересовался этим вопросом. При желании только из младшего офицерского состава, к которому относился я, можно было сформировать группу для отправки на фронт. Можно было и всех везти до Ульчжина. Или же при необходимости отправить на Север только одного, например Ким Чжонхёна. В отделе комплектования формально велся учет эвакуируемых и остающихся по первичному списку личного состава. Но людей так часто перемещали из одной части в другую, что последствия не заставили себя долго ждать: вскоре в документации было уже невозможно разобраться. К тому же на станции Анбён мы подверглись пулеметному авиаобстрелу, и среди нас даже были жертвы.
Развивались события следующим образом. Рано утром мы покинули Тансалли и уже к обеду прибыли на станцию Анбён, где расположились в деревенских домиках. После легкого обеда мы от нечего делать слонялись из угла в угол. Было около двух часов дня. Внезапно откуда-то появились два-три самолета и на бреющем полете без разбора стали стрелять по центру станции и окрестностям деревни. От зажигательных бомб уже горели три автобуса, ожидавшие нас в центре вокзала. Мы в ужасе сбились в углах комнат и стояли, заткнув пальцами уши. Некоторые, словно ополоумев, ползли к середине комнаты, а затем выбегали на кухню и даже засовывали свои головы в печки. Свист падающих бомб и пулеметные очереди были такими громкими, будто одновременно стреляют тысячи орудий. Самолеты летели так низко, что казалось, будто можно рукой дотянуться до них через открытую форточку. Соломенная крыша одного дома была пробита; все, кто находился в доме, получили ранения, а два человека сразу погибли.
Еще не показалась луна, платформа станции Анбён была окутана легким туманом. Земля дышала теплым воздухом, и благоухала разнотравьем. После ливня отчетливо было слышно журчание ручья.
Нам было приказано ликвидировать последствия пожара от зажигательных бомб и захоронить тела погибших. Затем, после легкого ужина, мы ждали поезд, на котором в 10 часов должны были уехать уже в составе нового взвода. Однако вновь назначенные офицеры были не совсем уверены, что за нами скоро приедут и мы успеем отбыть вовремя.
Рядом с железнодорожной станцией между рисовыми полями одиноко стояли крестьянские дома. Ветер уже утих, но в воздухе по-прежнему слышался запах воды от дальней речки. Если отсюда следовать вдоль ручья Намдэчхон, то можно прийти в то место недалеко от моря, где я недавно проходил службу в спецотряде. Там же, неподалеку, должна быть нансонская народная школа. Я сквозь ночную темноту посмотрел в ту сторону, но ничего не было видно. Нестерпимо жалили комары. А вдали простиралась бесконечная Анбёнская равнина, которая начинается с горной местности Сингосан и храма Сокванса на юго-западе. Отсюда она расширяется и далее тянется в северо-восточном направлении, где ее огибает ручей Намдэчхон. Всё было погружено в темноту, и невозможно было увидеть даже холмы и курганы, обычно хорошо заметные вдали. Так и мы, более четырехсот человек, тоже растворились в этой летней темноте. Высоко в небе мерцали звезды, с одного конца неба на другой величественно перекинулся Млечный Путь, на небе легко можно было различить созвездие Большой Медведицы.
Мы беззаботно болтали о всякой всячине, разжигая костер для отпугивания комаров. Клубы дыма разъедали глаза, сильно раздражали носы, но комары продолжали яростно атаковать нас. Их жужжание напоминало звуки вражеских самолетов, летавших вчера над нашими головами.
Мы сидели на краю рисового поля втроем: я, Ким Сокчо и Ким Чжонхён. Здесь, у дороги, были высокие заросли, а там, внизу, под холмами, раскинулись рисовые поля и широкая равнина. Мы держали в руках стебли полыни и дикого шпината, которыми отгоняли комаров, но все было бесполезно — те продолжали безжалостно нападать на нас.
До последней минуты Ким Чжонхён умолял включить его в группу, которая направлялась в Ульчжин. Он настойчиво просил меня:
— Сделайте мне одолжение. Мне кажется, что вы, товарищ и брат, сможете это сделать. Постарайтесь, пожалуйста, чтобы меня взяли с вами. Тогда после Объединения Родины смогу вернуться домой. Буду жив или нет, я всегда хочу быть вместе с вами, дорогой брат, и с товарищем Ким Сокчо. Я хочу с достоинством вернуться домой и пригласить вас к себе в гости.
Вот такие несуразные слова произносил этот юноша. Даже Ким Сокчо ничего не сказал в ответ: то ли не хотел, то ли считал, что это не его дело. Создавалось такое впечатление, что он не сочувствовал Ким Чжонхёну. Казалось, будут они в одной группе или нет — для него не имеет особого значения. Но поскольку Ким Чжонхён уж слишком надоедливо приставал со своей просьбой, Ким Сокчо, не выдержав, резко оборвал его:
— Хватит артачиться! Все равно ничего не получится. Здесь такой вопрос не решается. Ты должен учиться в тылу.
Я был поражен такому резкому тону разговора, а Ким Чжонхён тут же замолчал и не стал больше донимать нас своей просьбой. Вот так в один миг Ким Сокчо расставил все точки над «и».
Чуть позже я осторожно спросил его:
— Вы, товарищ Ким Сокчо, так поступили с Ким Чжонхёном по наставлению Каль Сынхвана?
Глядя в темноте на меня, он решительно ответил:
— Нет, не поэтому. Это никак не связано с его словами. Просто товарищ Ким Чжонхён не может оставаться с нами.
Почти забытый чхунчхонский говор в данном случае пошел на пользу нашему взаимопониманию. Я спросил:
— Может быть, вы так поступили с Ким Чжонхёном чисто формально, а в личном плане хотели бы, чтобы он всегда был рядом с вами?
— Нет. Не совсем так. Нельзя противопоставлять личное и общественное. Моя дружба с Ким Чжонхёном носила не только личный характер. В этом отношении Каль Сынхван заблуждался. Не знаю, имею я право так говорить или нет, но я не верю людям, подобным Каль Сынхвану. Они говорят правильные слова, но на первый план всегда выдвигают свои корыстные интересы. Извините, мне не хотелось бы вести разговор на такую тему. Давайте прекратим этот разговор. Не люблю говорить о людях за глаза, — ответил он.
— Конечно, конечно, — согласился я для вида и тут же добавил:
— Вы говорите, что дружба с Ким Чжонхёном носила и личный, и официальный характер. Тогда, может быть, вам стоит ехать вместе с ним до Ульчжина? Каково ваше окончательное мнение на этот счет? Почему вы против?
— Видите ли, официальность, по-моему, проявляется не только в казенной форме общения между людьми. Поскольку личное и общественное всегда сочетаются, личная форма общения носит и общественный характер. Если бы люди разговаривали между собой только на официальном языке, это породило бы массу неудобств и они бы чувствовали себя очень неловко.
— Теперь все понял. Достаточно, — коротко сказал я.
В этот момент Ким Чжонхён вдруг начал плакать, шмыгая носом. Он говорил, как ребенок:
— Как я теперь буду жить один, без товарища Ким Сокчо и доброго старшего брата?
Эти слова несколько рассмешили меня. Было уже темно. Ким Сокчо подошел к Чжонхёну, положил руку на его плечо и стал успокаивать:
— Рано или поздно это должно было случиться. Ты думал, что всегда кто-то должен присматривать за тобой? Теперь это время ушло безвозвратно. С сегодняшнего дня ты будешь жить самостоятельно. Пора браться за ум. У тебя все получится!
Было видно, что Ким Сокчо тоже переживает и произносит свои слова искренне. В то же время внутри него зрела решительность в отношении Ким Чжонхёна.
— Я все понимаю, — всхлипывая, бормотал Ким Чжонхён.
Растроганный Ким Сокчо притянул его к себе, энергично встряхнул и твердым голосом сказал:
— Ты должен серьезно перестроиться. Пора знать об этом. Надо ехать в тыл. Это необходимо!
Ким Чжонхён перестал плакать, видимо, кое-что дошло до него. Постепенно он успокаивался, приходил в нормальное состояние, даже принялся болтать без умолку в своей обычной манере. Теперь он выглядел спокойным и рассудительным. Сказал, что хотел бы служить в кавалерии, так как умеет ездить верхом. Кстати, мы с Ким Сокчо поддержали эту идею.
В этот момент прибыл паровоз и прозвучала команда «Собираться!» Мы двинулись в сторону вокзала. Примерно за полчаса мы устроились в товарном вагоне. Все это время Ким Чжонхён находился с нами. Из вагона он вышел, когда уже дали сигнал отправления. Когда поезд тронулся, он бежал вслед и о чем-то громко кричал. Но мы ничего не смогли разобрать. Только догадались, что это были последние слова прощания.
С тех пор мы ничего не слышали о нем. Что касается Ким Сокчо, то он пал смертью храбрых, не успев прослужить и месяца на новом месте. Более подробно я расскажу об этом ниже.
И еще. Мой дядя, похожий на господина Каль Сынхвана, был убит молодыми людьми правой политической ориентации спустя два дня после прихода войск Национальной армии. Наиболее «ненавистных врагов» в количестве четырех-пяти человек, в их числе и дядю, привязали к столбам руками назад, а затем по очереди стреляли в них из пистолета…