— Каб не этот гудок… Ишь, завелся. А то бы чего? Я готова! С завтрева дня, гышь, доить-то?
— С завтрева.
— А чего… Можно, пожалуй. Приду. Отдохну хоть маленько от этова аду!
— Это точно? — спросил бригадир.
— Приду, коли этот пащенок утихнет. Грыжа, что ли, грызет?..
«Не придет», — понял Баронов, ибо не первый раз слышал от Пелагеи подобные обещания, ни одно из которых она еще не выполнила. Да и куда ей от такой семьи…
Уже начинало темнеть, и на клубном крыльце заморгал электрический свет. Утихала капель, летевшая весь день с подстрехов и карнизов. Пахло талой водой.
В колхозной конторе, куда пришел Баронов, был только Ларисин муж — зоотехник Олег Николаевич Хромов. Полнолицый, с маленьким подбородком, в залоснившемся пиджаке, на котором сиял институтский значок, он сидел за столом и имел очень занятой вид. Взглянув, как рука зоотехника с авторучкой ходит по форменному листу, Василий Иванович кашлянул:
— Кхе! Гудкову, вот, в город отправил. Кхе!
— Хорошо, хорошо, — ответил баском зоотехник.
— Хорошо, да не больно. Надо замену искать.
— Я не против, не против…
— А где? Где искать-то? — спросил бригадир. — Обошел всю деревню, а толку…
— К председателю обращайся.
— Нету его.
— Нет — так будет.
— Когда еще будет? Говорят, уехал.
Олег Николаевич с теми, кто был слишком назойлив и беспонятлив, умел разговаривать жестко:
— Видишь или не видишь, что и я при деле? — сказал он, взглянув на Баронова с раздражением. — Завтра будут звонить из района, а у меня сводка еще не готова!
Из конторы Баронов направился в сторону дома с шатровой крышей, где жил сорокапятилетний бобыль Паша Латкин, про которого говорили: «Богу не угодил, а людей удивил».
Открыл Василий Иванович дверь и сквозь облако дыма едва разобрал компанию мужиков, сидевших кто за столом, кто на лавках, кто на приступках печи. Все в расстегнутых телогрейках, в сапогах, под которыми на полу темнели подтеки. Сидевшие за столом резались в карты, другие толковали о новых ценах на водку, о сенокосных участках, о штрафах, пенсиях и авансах.
Едва бригадир примостился на табуретке, как услыхал тоненький голосок, звучавший где-то под потолком:
— Василь Иваныч! Ты ли это? Кто тебя эдак разволновал? Нельзя ли мне за тебя заступиться?
Баронов шапку сронил, подымая лицо к полатям, на которых лежал Паша Латкин.
— Дела неважнецки, — сказал бригадир, вздыхая так глубоко, что грудь его поднялась и на ней расстегнулась фуфайка. — Захворала Евстолья. Ищу вот замену.
— Сколь коров-то доить?
— Двадцать.
— Даивал и поболе, — соврал для чего-то Паша.
— Умеешь, что ли? — спросил бригадир с сомнением и надеждой.
— С детства обучен.
Бригадир поднял шапку, погладил слежалый, с пролысками мех и просительным голосом предложил:
— Тогда, может, договоримся? На пару деньков? А, Паша?
Мужики засмеялись, загыкали, понимая, что Паша рядится ради потехи. Но Латкин, затронутый за живое, слез с полатей и забожился:
— Выручу, вот те хрест! — и с достоинством прошелся по кухне, маленький и сухой, в хлопчатобумажной вязаной кофте.
Кто-то воскликнул:
— Силешки, Паша, не хватит!
Хозяин так повернулся на месте, так сверкнул глазами, что мужики попритихли, уставясь на Пашу с нетерпеливым вниманием, с каким глядят на опытных шутников, привыкших озадачивать всех и дурачить.
— А мы спытаем сичас! — улыбнулся Латкин и, закатав рукава хлопчатобумажной кофты, начал сгибать руки, щупать мускулатуру.
— Силешка-то во! Мотрите! Али у кого еще есть такая? Могу и не эдак, точена мышь. Эй, Вовка! — крикнул и, повернувшись к дощатому голбцу, стащил оттуда лежавшего с книгой юного постояльца.
— А ну пособи! — приказал ему Паша.
И не успела компания глазом моргнуть, как Латкин встал на руки, упираясь пальцами ног в шерстяных носках в желтый дверной косяк. Так и стоял вверх ногами. Кто-то не вытерпел и спросил:
— Али удобно?
— Удобно! — ответил хозяин с натугой.
— А дальше чего?
— Концерт по заявкам.
— Спой песенку, Паша!
И Паша, наливаясь кровью, запел любимую песенку:
Чижик, чижик, где ты был?
— На болоте воду пил.
Выпил рюмку, выпил две —
Зашумело в голове…
Закончив петь, встал с помощью Вовки на ноги и неверной походкой приблизился к стулу. И было ему приятно сидеть посреди избы и слушать мужицкий хохот, такой дружный и громовой, что дрожали рамные переплеты, а лампочка над столом шевелила алой спиралькой. Но сквозь галдеж до Паши донесся вопрос:
— Обряжать-то пойдешь?
— А для чё я силу показывал? — откликнулся Латкин, и его лицо отразило решимость.
Потому Латкин и согласился пойти на ферму, что стало жаль ему бригадира, который уж слишком был добр, мягок и не умел настоять на своем. Ферма Пашу ничуть не пугала. Было здесь сухо, тепло, да и не так наломаешь кости, благо есть доильные аппараты, автопоилки и транспортер. Освоить дойку — хитрости много не надо. Знай лишь кланяйся перед коровой, надевай стаканчики на соски да похаживай руки в брюки. Так и начал свою работу. Наклонялся да распрямлялся. Закончил дойку раньше всех. Пришел в аппаратную, закурил и увлекся чтением «Сельской жизни».
Но тут дверь скорготнула по полу, и в аппаратную ворвалась рыжеволосая Анна, старшая дочь матери-героини Пелагеи. Встала напротив Паши руки в бока и, розовея от злости:
— Чё коров-то не доишь?
— А я уже! — улыбнулся Паша, перегибая «Сельскую жизнь» и кладя ее на колено. — Сначала одну, потом — остальных!
— Чем доил-то?
— Аппаратами, а чего?
— А руками? Додаивал?
— Руками… Хе-е… — Латкин положил ладони поверх газеты, посмотрел на них с любопытством. — Они у меня, по правде сказать, этому не обучены.
— А почто согласился? — возмутилась Анна. — Так-то и без тебя бы обошлись, ну-ко!
Делать нечего. Паша поднялся, взял пустое ведро. С грехом пополам, но все-таки подоил всех коров. Правда, при этом был поднахлестан хвостами, умазан навозом и утомлен.
В аппаратной, куда он приплелся с неполным ведром молока, сидели все пять доярок, Завидя Пашу, они переглянулись, и начали бойкий допрос. Первой сунулась Анна.
— Эдак мало? — сказала в усмешкой. — Поди-ко, пролил, христовый?
Отпираться Паша не стал:
— Пролил.
— Сколь раз пролил-то? — хихикнула молодая Маруся.
Паша тоже хихикнул:
— Кажись, более одного.
— А ты бы поаккуратней! — подсказала сурово Агния, любившая давать советы. — Ты бы старался, как добрые люди.
— Верно, точена мышь, — согласился с ней Паша и, усевшись на табуретку против сестер Натальи и Ольги, хлопнул их по широким коленям. — А вы чё уставились на меня, как архангелы на господа-бога? Давайте-ко подскажите, как надо работать, чтоб выйти в передовые.
«Архангелы» улыбнулись, отчего их пышные щеки поплыли вверх, прикрывая глаза.
— Не смеши, зимогорушко! Чего мы, родимой, знаем? Тёмно да рассвело. Ты уж лучше пытай у старшей доярки.
— Нече пытать! — отрезала Анна и решительно поднялась. — Пора и домой, а то завтрак остынет.
— И я так считаю! — Паша встал с табуретки и направился было к дверям, но Анна схватила его за хлястик халата:
— Ты вычистил у коров?
— Не…
— Дак возьми и почисти. Успеешь домой. У тебя не семь робенков по лавкам.
У Паши тут же испортилось настроение. Пришлось взять скребок и пройтись с ним, как с плугом, по всем двадцати унавоженным стойлам.
…Полдня мужик промаялся на дворе. На обеденной дойке Анна его отругала при всех:
— По кой лешой приперло тебя сюда! Дои, буде, по ладу! А не то!..
Паша попробовал оборониться:
— Не ори на меня, а то растеряюсь, и дело пойдет еще хуже.
— Ничё! — успокоила Анна. — Пригрозка еще никому не мешала.
К вечеру Латкин совсем приуныл и стал поглядывать на коров, как на самых вредных существ. Поглядывать и с досадою вспоминать бригадира, который, хоть и не боек, а заставил-таки его заниматься бабьей работой. Наверное, он сбежал бы с фермы, плюнув на всех коров, но на двор заглянул Белоусов. К Паше он подошел с таким выражением лица, словно хотел его с чем-то поздравить.
— Доим, говоришь? — сказал председатель, опираясь рукой о заборку.
Латкин взглянул на него выжидающе, желая угадать, с какой-такой целью он сюда явился. И понял: сейчас станет уговаривать поработать еще день-другой. «Нет уж!» — решенно подумал Паша и пробубнил:
— Первый день…
— Знаю, знаю, — Василий Михайлович улыбнулся. — Мне бригадир все рассказал. Молодчина! Выручил в трудный час.
Латкину стало неловко. Хвалят вроде бы как за дело. А он от дела лыжи уже навострил.
— Надо кому-то и выручать, — сказал, опускаясь перед коровой с почти пустым ведром молока.
— Вот-вот! — подхватил Белоусов. — На сознательных держится наша жизнь. Жаль только, что их у нас маловато.
— Да уж не лишка. — Паша похлопал по вымени пару раз, помял его, дернул за каждый сосок и, покосившись на длинные председательские ноги в потертых кирзовых сапогах, скромно признался: — А я ведь, Михалыч, тоже себя сознательным не считаю. Работаю как могу и хотел бы лучше, да нету толку.
— Ишь, чего захотел! — пожурил Белоусов. — В первый день да чтоб толк? Не спеши. Все придет в свое время — и успех, и мастерство. Через годик, а то и раньше перейдем на комплексный двор. Там работать куда веселей. Чистота, автоматика, выходные… Скоро кое-кого начнем посылать учиться на мастеров высокого класса. И тебя пошлем, если будешь стараться. Так что, Паша, не унывай!
Председатель дружески улыбнулся, взмахнул прощально рукой и пошел со двора.
Латкин вдруг испугался, что Белоусов не так понял его. Он вскочил со скамейки и резким голосом закричал:
— Михалыч! Ты уж прости, но на ферму я не ходок!
Такого Василий Михайлович не ожидал. Баронов ему сказал, что Латкин — опытный дояр и готов постоянно работать на ферме.