— Ты, Олег Миколаич, не по адресу обратился! Доярка где за коровой дозорит? На ферме! А на воле пущай дозорит за ней пастух.
Не терпел зоотехник подсказок, но в этой он уловил здравый смысл и потому потребовал с раздражением:
— Пастух! Где пастух?
Латкин, чуя неладное, сам прибежал на крики. Черными, остренькими глазами ястребино обвел белевшую на воде рогатую морду, оторопелые лица доярок и зоотехника с кепкой в руке.
Зоотехник топнул ногой.
— У хорошего пастуха коровы небось не тонут! А у тебя?
Паша растерянно замигал, уловив злое предупреждение.
— А у меня кто утонул? Эта, что ль? Дак вроде еще живая.
Зоотехник стал красен. Ему показалось, что Латкин смеется над ним.
— Ты мне придурка не строй! Утонет корова — все лето будешь работать бесплатно!
Пастух оскорбленно заозирался, словно ища того, кто мог бы за него заступиться. Но доярки точно воды в рот набрали, а подошедший Баронов мял свои толстые пальцы и расстроенно бормотал: «Ох ты, нелегкая, ох ты, беда!..» — Паша пожалел самого себя. Но еще более пожалел он корову, которая вдруг утробно и жалобно прокричала.
Зоотехник, доярки и бригадир смотрели, как Латкин снимал литые длинные сапоги, брюки и вязаный свитер. Остался в маечке и кальсонах. Подумал — и маечку снял, выхватил у Евстольи конец веревки и, разбежавшись, отчаянно бросился в пруд. Бешено колотя руками, он кое-как подобрался к морде коровы и, трясясь от продравшего до костей холода, накинул петлю на рог.
За веревку тянули доярки и бригадир, зоотехник стоял в стороне. Корова с грехом пополам выбралась на откос, а Паша отстал, протянул зоотехнику руку.
— Пособи!
Не торопясь, с недовольной гримасой Хромов присел, поймал сырую ладонь Паши, ойкнул и, едва не подмяв пастуха, рухнул в пруд.
Напугаться он не успел. Зато успел возмутиться. И был он в эту минуту так несуразен и так смешон, что доярки стали зажимать рты, чтобы не захохотать во весь голос. А Паша, успевши подняться на бережок, удивленно спросил?
— И как это вышло, не понимаю? Наверно, ты, Миколаич, приоскользулся?
Хромов выбрался из пруда, посмотрел на Пашу непрощающим взглядом и, ничего не сказав, направился к дому.
И Паша, надев одежонку, затрусил было в деревню, однако Баронов остановил:
— Ты чего это? А кто коров-то будет пасти?
Латкину было холодно, зубы стучали так, что он еле промолвил!
— Кто-нибудь, но не я, Али не видишь — весь околел?
Баронов взмолился!
— Паша! Будь другом!
Но Паша слушать его не стал.
Бригадир заскочил в контору, нашел председателя и сказал:
— Михайлыч! Коров выгнали в прогон, а некому и пасти!
— А где пастух?
— Вон! — бригадир показал на окно, за которым Василий Михайлович разглядел Латкина. Председатель поспешил на улицу.
— Это куда?
Латкин съежился.
— Греться!
Председатель поднял руку и рыжеватыми длинными пальцами взворошил волосы на затылке.
— Пошли! — сказал. Он взял Пашу под локоть и повел его к своему пятистенку. — Лучше я сам тебя обогрею! А ты, бригадир, — обернулся к Баронову, — пока за коровами последи!
В доме у председателя не было никого, и хозяин живо распорядился. Принес трусы и брюки. Латкин бы и надел их, да трусы оказались настолько велики, что в них мог поместиться еще один человек. Белоусов принес другие. Паше они подошли. Правда, смутили его резинки: не одна, как у обычных трусов, а три. Поглядев на хозяина с подозрением, Латкин спросил:
— Бабьи?
— Ну и что! Под брюками кто-то видит.
Брюки тоже оказались огромными, но Василий Михайлович подал обрывок шпагата.
— Подвяжись. Под пиджаком и не знать…
Облачился Паша в сухую одежду, выпил остаток в бутылке и, закусив, поспешил на выгон.
Белоусов глядел на узкую спину тщедушного пастуха и думал: «Пошел человек на работу… А мог бы и не пойти. Мог бы даже с расстройства напиться, и пришлось бы тогда его наказывать, хотя после этого он бы остался таким, каким и был, только обиделся бы и натворил еще что-нибудь. А сейчас все ладно». Белоусов считал, что в Сорочьем Поле худых людей нет. Есть лишь уставшие. Кто-то устал от самой работы, кто-то от ссор и скандалов с женой, кто-то от дерзкой надежды жить независимее и богаче, кто-то от мысли, что он работает хорошо, а его почему-то не замечают… Уставшим надо помогать, полагал Белоусов.
В кабинет Василий Михайлович возвратился довольным. Он верил, что дальше будет лучше и работа пойдет спокойно, и люди станут друг к другу добрей.
В урочищах темной, как деготь, реки Песьей Деньги — чернолесье, ивняк да мелкие полянки. По этим-то луговинкам и водит Паша коров. Это с утра, когда скотина быстра на ногу и голодна. А к вечеру, когда поднаестся и станет ленива, приведет ее на Игнатьевский выгон, где место открыто на несколько верст и где растет в изобилии белая полевица.
После обеда к Паше обычно сбегаются ребятишки. Заслышат дуду, которой он заменил не совсем удобную барабанку, и спешат. Прибегут, окружат галдящей стайкой, и кто-нибудь обязательно скажет:
— Вот и мы, дя Паша! Ждал?
— А как же, точена мышь! — ответит пастух. — Вон семейка-то у меня. Все к деревьицам норовит. А нагинать-то их рук не хватает.
Пойдет пастух впереди по сквозным зеленым прогалам. И ребятишки за ним. Рады облазить все осинки. Скотина довольна. Хрустит молодой листвой.
Чтобы не растерять стадо, Латкин время от времени достает из-за длинного голенища дуду. Дует в нее, сочиняя нехитрую песенку-забавушку. Скачет песенка с ветки на ветку, раздается по рощам и кустам, извещая стадо о сборе. Пареньки, умаявшись на деревьях, тоже спешат на заливистый зов. Русоволосые, с голубыми глазами, в простой и легонькой одежонке, они бегут по желтым от хвойных иголок тропинкам, как беспечные, бойкие ветерки, которым дана безмятежная воля. А Паша возле ворчащего, как старичок, ручейка запалит костер, скинет с ног тяжелые сапоги, прикурит от уголька и, вытащив из огня накаленный докрасна провод, начнет прожигать в батожке дыру.
Тепло и покойно вокруг. В прохладе теней лежит присмиревшее стадо. Сквозь навись листвы дрожит синева, в которой летают желтенькие овсянки. Никуда бы, кажется, не ушел отсюда — все сидел и сидел бы, внимая звукам и запахам луговины.
Сегодня, как и вчера, у костра ватажка ребят. Каждому хочется знать, для кого же из них дядя Паля готовит дуду. Сидят на корточках возле огня, пекут картошку и смотрят на узловатые руки, в которых мелькают то огненный провод, то нож, то искрасна-бурая заготовка.
Чует Паша ребячьи взгляды. Чует и то, как кто-то стоит за ближней ольхой, выжидающе долго стоит и смирным и ласковым взглядом осторожно следит за ним. Смахнув с, живота ольховую стружку, пастух буровит глазами лес.
— Ну-ко, Васька! — кричит бригадирову сыну. — Загони Рыжуху назад!
Толстопятый, веснушчатый Васька в кепке с надломленным козырьком кидается было в лес, но Паша ему вдогонку:
— Да вицу, вицу сломай! А то Мартику недолго тебя и на рожки! На рожках-то не бывал?
— Не, — признается Васька.
— Это поправимо! Быков-то всяко ведь не боиссе?
Васька запнулся на ровном месте, встал, как столб на меже, ковыряет сандалиной травку.
— Не боюсь небодучих, — говорит, обернувшись к костру, — а этот воно какой…
— А ты видел его? — Паша встает, шурша по траве, подходит к кусту и подымает оттуда крохотного теленка. — Вот он наш Мартик! Не грозен?
Ребятишки, хихикая, смотрят, как Васька, отбросив ненужную вицу, храбро бежит в березняк и выгоняет оттуда корову.
Стало прохладно. Заныли тоскливые комары. Лютики возле ручья зашевелили легкими лепестками, собирая их в крошечные желтые кулачки. Паша, взглянув на часы, велит ребятишкам тушить костер. Дуда почти готова. Прожжена в сердцевине дыра, нарезаны альтовые насечки.
— Кому?
— Мне!!! — разносится по опушке.
Паша задумался, проследил, как мимо него летел синий жук, но столкнулся с травинкой и, словно с обрыва, спикировал и зарылся в коровью коврижку. Пастух объявил:
— Загану вам загадку! Кто отгадает — того и будет! Летит по-птичьи, говорит по-бычьи, на землю падет — по колено войдет?
Никто и подумать еще не успел, а бригадиров сын уже выпалил:
— Жу-ук!
Латкин встал с березовой плашки и, подав бригадирову сыну дуду, спросил:
— Знал, поди-ко, загадку-то, а?
Загорелое, в конопушках, с задорным носом Васькино лицо засияло гордостью.
— Не! Я зоркий! Я видел, как он пролетел и упал. Точь-в-точь как в загадке…
— Ладно, точена мышь, — остановил его Латкин. — Подымай теперь нашу семейку.
Но дуда не слушается Васьки. Паренек дует так, что щекам больно, а вместо звуков — урканье да шипенье. Возвращая Паше дуду, он заявляет:
— Она недоделана — дырка тонка.
— Неужто тонка?
— Тонка!
— А может, Васильюшко, тонка-то не дырка, а что? — сверкает Паша глазами, переводя их с Васьки на других сорванцов.
— Кишка!!! — раздается на всю луговину.
Васька краснеет, хочет как-то поправить свою оплошность, но о нем уже позабыли. Облепив пастуха, ребята веселой стайкой идут Игнатьевским выгоном и слушают, слушают, как дядя Паля на новой дудке выводит мотив неслыханной песни.
— Дя Паля! — кричат ему вперебой. — Ты чего такое забавненькое свистел?
— «Чижика», — объясняет пастух, — песенка есть такая. Спеть вам, что ли?
— Спой! Спой!
От поскотины до деревни минут тридцать ходьбы. Пока шли, разучили ребята всю песню, и так понравилась она им, что пели ее целый вечер.
Чижик, чижик, где ты был?
— Да на болоте воду пил.
Да выпил рюмку, выпил две —
Да зашумело в голове. —
Стали чижика ловить
Да стали в клетку садить.
Чижик в клетку не хотел
Да встрепенулся, улетел,
Да развеселую запел.
…Если бы Латкин знал, какие последствия вызовет песня, то он бы ее и не начинал. Но разве мог он подумать, что «Чижика» будет слушать директор школы Колошеницын, человек хотя и скромный, но строгий, кого крестьяне Сорочьего Поля немножко боялись и уважали, — слушать, сидя за книгой возле распахнутого окна, и возмущенно покачивать головой: «Да разве так можно? А если об этом узнают в районе? Образцовая школа. С учебой все так поставлено, с дисциплиной…»