XI
На другой день Курослепов поднялся рано и, усердно помолившись пред иконами, пошел в приказ.
Старшего приказного дьяка он скоро нашел.
– По какому делу? – спросил тот, пронизывая Курослепова своими маленькими, хитрыми глазками.
– Да челобитьишко подать, – ответил Курослепов, – на воеводство.
– У нас одно воеводство осталось, – ответил дьяк. – В Казанской земле город Свияжск есть. Да недешево будет стоить воеводство это.
– А какая цена у вас по росписи?
– Да роспись что? – пренебрежительно ответил дьяк. – Когда много воеводств есть, тогда мы по росписи, а теперь лишь одно воеводство впусте осталось – ну и цена на него особливая.
– А какая цена ему будет?
– Тысяча рублев.
– Побойся Бога, дьяк! – сказал, махая руками, Курослепов. – Да когда же такие цены были? Ведь это не Смоленск или не Новгород, чтобы тысячу рублев брать. Уступи хоть что-нибудь! Когда такие деньги на воеводстве соберешь? Да и городишко-то твой так себе.
– Ну, умеючи-то понасобрать скоро можно. А что город плох, так ты этого не говори. Там народ все безответный – чуваши да черемисы – бери с них что хочешь.
– Да все же уступить надоть, дьяк.
Начался торг – и через некоторое время свияжское воеводство досталось Курослепову за восемьсот рублей.
Через несколько недель Курослепов ехал с указной царской грамотой на воеводство и уже по дороге начал проявлять свою воеводскую власть. Несмотря на то что он всю дорогу ехал даром, так как в выданной ему в приказе подорожной было сказано, что едет-де он на царскую службу и денег и пошлин за провоз, на лошадях ли, сухопутьем ли, на стругах ли, с него не брать, но этого ему казалось мало. Подвод он заставлял выставлять вдвое, чем показано в подорожной; перевозчиков и струговщиков заставлял для себя на другом берегу рыбу на уху ловить; а если где оставался переночевать, то там все до хозяйских женок и девок добирался. А иногда просто, потехи ради, возчикам зубы выколачивал.
Но вот он доехал до Свияжска.
Встревоженный целовальниками народ побросал свои занятия и побежал к городской заставе посмотреть на нового воеводу и по внешнему виду угадать, каков он – грозен или милостив? Соборный поп и обедать бросил, поскорее оделся и приказал во все колокола звонить на колокольне. В церкви собрались и все служилые люди города – дьяки, подьячие, земский и губной старосты, целовальники, ярыжки, а также те немногие бояре и дворяне, которые жили в городе, и именитые купцы.
Впереди всех стоял священник с крестом, а позади него земский староста с блюдом в руках, на котором был хлеб-соль, а рядом с нею «денежная почесть», или «въезжее», собранное еще заранее среди всех жителей города.
Курослепов подъехал на телеге к собору и подошел под благословение к священнику. Затем его приветствовал земский староста и просил не погнушаться мирским хлебом-солью. Курослепов на последнюю и не взглянул, а сразу взялся за «денежную почесть» и тряхнул ее, желая удостовериться, много ли там.
– Немного же собрали! А, кажись, город не бедный! – произнес он затем и прошел в собор, где лежали мощи епископа Германа, одного из трех просветителей Казанского края.
Все, встретившие нового воеводу, разошлись, почесывая себе затылки.
«Ну-у, – думали они дорогой, – а, пожалуй, новый-то воевода даст о себе объявку лучшего старого. Тому «въезжего» куда меньше поднесли – и то как доволен остался. А этот: «немного же собрали». Объявит же он себя! Не дай Бог с ним дело иметь! С живого шкуру, пожалуй, драть станет».
И действительно, новый воевода показал себя.
Скоро стоном застонала вся Свияжская земля.
Лют оказался новый воевода. Много ему всяких добровольных подношений делали земский и губной старосты, дьяки, прочие служилые, тяглые и торговые люди, а все ему мало было.
– Что мало принес? – кричит он на какого-нибудь челобитчика. – Да ты подумал ли о том, с кем тягаться-то вздумал? Может, ответчик-то больше твоего даст, так кого я по совести должен осудить: его или тебя? На, бери назад свою челобитную да сначала побольше принеси поклона!
Сильно стал кормиться воевода. Много у него уже накопилось добра в сундуках и амбарах, а ему все мало.
«И куда ему, бездне эдакой, столько добра? – думали свияжские люди. – Добро бы семейный был или бы женатый, а то один как перст на свете!»
Воевода и сам видел, что в какой-нибудь один год у него довольно добра накопилось, пора бы и остановиться и полегче брать. Но жадность свое брала, и не мог он удержать свою расходившуюся руку.
– Вор!.. Одно слово – вор!.. Хуже татарина некрещеного!.. – в один голос порешили свияжские люди. – Совсем со света сживет нас.
И стали было подумывать свияжские люди, нельзя ли кого-либо отправить в Москву с челобитьем на вора-воеводу, чтобы сжалился царь над своими холопами и убрал от них Курослепова.
XII
А тут случилось такое дело, что не только весь уезд ахнул, а и сам казанский воевода, несмотря на то что у него было привезенное Курослеповым от Плетнева письмо, где тот просил своего кума не оставить своей милостью и научением нового свияжского воеводу, почесал у себя в бороде и задумчиво сказал:
– Ну, ну… Дела!.. Это как узнают в Москве, так отправят Курослепова за Камень[6] соболей с куницами ловить. Ведь такое позорное дело. Словно бы и не русский воевода, а какой-нибудь нехристь.
А «позорное дело» это было следующее.
Как-то в один из базарных дней отправился воевода на городскую площадь с обычною своею целью: не кинется ли что в глаза, что можно было бы приставам приказать снести на воеводский двор.
В последнее время Курослепов перестал вообще стесняться и вел себя на воеводстве точно в завоеванном городе, таща себе во двор все, что ни понравится его завидущим глазам.
Кроме того, ко всему присоединился еще новый повод для недовольства свияжцев: большую охоту стал проявлять воевода к женскому полу.
Уж немало было в городе недовольных мужей, оскорбленных Курослеповым и ждавших только часа, чтобы так или иначе отмстить воеводе за бесчестье.
В этот же день он был настроен особенно благодушно и с улыбкой посматривал на встречавшихся ему на пути купеческих женок и дочерей, знавших повадку воеводы и потому торопливо закрывавших свое лицо рукавом.
И вдруг увидел воевода, что посредине улицы едет открытая колымага, а в ней сидят старик и молодая девушка с весело смотрящим по сторонам лицом. Нечаянно она повернулась в сторону Курослепова, и, должно быть, показалась ей смешной фигура воеводы, только она звонко расхохоталась и показала старику на предмет своего смеха. Старик взглянул, куда указывала девушка, и, узнав воеводу, поспешно ткнул рукою в спину правившего лошадьми возницу, чтобы тот уехал скорее от греха.
Воевода обратил внимание на хорошенькое личико девушки, ее веселые, невинные глазки и задорный смех, несмотря на то что причиною последнего был он сам.
«Кто бы такая? – думал он про себя. – Кажись, городских-то девок я всех знаю, а этой что-то не припомню».
– Чья это? – спросил он приставов, кивая головой на уезжавшую колымагу.
– Дворянина Андрея Романова Яглина дочь, из уезда, – ответил один из них. – А старик-то – сам Андрей Яглин.
– Та-ак, – протянул Курослепов. – Славная девка!..
Двинулся было вперед воевода, на базар, да раздумал и вернулся к себе, в воеводскую избу.
И запали с той поры ему в голову образ дочери Яглина, ее по-детски смотрящие глаза, ее задорный, беззаботный смех. Как ни гнал он прочь это наваждение, старался заглушить то вином, то потехами разными, то развратом, а все образ дочери Яглина стоял пред его глазами.
Наконец он не выдержал и, позвав одного из приставов, сказал:
– Наряди-ка поезд: поедем к Яглину Андрею в гости.
Пристав понял это по-своему и со страхом сказал:
– Но, государь, это – дворянин, а не мужик. Не было бы нам от такого наезда лихо. Дворянскую дочь утащить к себе – это не крестьянскую или купеческую девку либо женку.
– Не бойся, это не наезд будет, а будто бы по дороге завернули к нему отдохнуть.
Через несколько дней воевода поехал в гости в усадьбу Яглина.
– Скажи хозяину, что к нему воевода в гости прибыл, – крикнул он встретившему их у ворот холопу.
Тот побежал исполнять приказание, и через некоторое время на крыльце самой большой избы усадьбы показался Андрей Романович.
– Не ждал, хозяин, к себе гостей? – со смехом сказал Курослепов, вылезая из колымаги и направляясь к крыльцу. – А мы вот по пути к тебе завернули.
– Милости просим, государь, – ответил Яглин, почтительно и в то же время с достоинством кланяясь неожиданному гостю. – Я такому гостю всегда рад. Для моей избы честь, что ее посетил царский ставленник.
– Ну, коли рад, так принимай. А вы у меня – тихо вести себя!.. – крикнул Курослепов окружавшим его холопам и стрельцам. – Коли учините что, в железах сгною, батогами забью насмерть.
Воевода с хозяином вошли в избу.
И вот они сидят за столом, уставленным блюдами с яствами, среди которых стояли жбаны с различными квасами, медами и пивами, графин с фряжской водкой и бутылки с различными наливками домашнего приготовления.
Андрей Романович усердно угощал Курослепова. Но воевода мало ел и плохо пил, а все смотрел по сторонам и вскидывал взор на каждое вновь входящее в комнату лицо, как будто бы желал увидеть кого-то.
– А что, Андрей Романович, – сказал он через несколько времени, – ты как же живешь-то: неужто бобылем? Ни жены, ни детей у тебя нет?
– Нет, зачем бобылем, государь? – ответил хозяин. – И жена и дети у меня есть. Не обидел Бог…
– Что же их не видно?
– А жена-то захворала, вишь ты. На лодке по Волге катались, да, знать, продуло ее. Ну и лежит теперь в своей светелке. А сынок в поле поехал зайчишек потравить. А дочка у себя в тереме сидит. Что ей здесь делать?