В первых числах августа дон Педро и его сын, занимающийся производством мескаля, отвлекись от своих прочих забот, чтобы засадить участок кукурузой, тыквой и другими сельскохозяйственными культурами, где у них была возможность доступа к ирригации. Ко времени нашего приезда ростки тыквы едва начали появляться из пустынной почвы, но в прилегающих лесных районах тыквы уже бурно вились по кустам и пням. Мы со Стивом ходили вокруг поля, по самые бёдра в буйном густом подросте тыквы вонючей. Стив подошёл к растению тыквы и замер на мгновение, держа сачок наготове, чтобы сделать быстрый взмах в сторону летающих рядом насекомых, выписывающих виртуозные воздушные петли.
Внезапно он махнул сачком вниз, накрыл им большой жёлто-оранжевый цветок тыквы и изловил крупную одиночную пчелу. Посадив её в баночку, он быстро определил мощную оранжевую пчелу как Xenoglossa strenua — вид, который опыляет только столовую тыкву и родственные ей горлянковые тыквы рода Cucurbita. Это — как подробно зафиксировало наше дальнейшее исследование — было то самое животное, которое коэволюционировало вместе со столовой тыквой и тыквой-горлянкой, и всё ещё служило мостом между дикими и домашними видами в семействе тыквенных. Без таких подвижных пчёл-посредников у самих растений не было никакой возможности обмена генами или гарантии появления последующего поколения сеянцев. И именно это, несомненно, и было сутью проблемы и целью нашего пребывания в сельскохозяйственных районах Соноры.
Многие из наземных растений, за исключением перекати-поля и некоторых других бродяг, прочно укореняются в почве. Это означает, что они должны столкнуться с последствиями образа жизни сидячих организмов, прочно закрепившихся на одном месте. Тем не менее, огромному множеству растений требуется надёжный способ перемещения пыльцы от других особей их собственного вида для образования семян. Их потребность в переносе пыльцы, гарантирующем перекрёстное опыление и появление плодов, содержащих способные к прорастанию семена — это норма среди диких видов тыкв и их прирученных родственников. В этом случае кто-то (насекомое, птица, млекопитающее) или что-то (ветер, вода, сила земного притяжения) должен перенести эту пыльцу с какого-то растения на его сородича. Если капризный порыв ветра или голодная пчела семейства галиктид соберёт пыльцу, но перенесёт её на цветок другого вида, то весь обмен половыми продуктами становится в буквальном смысле бесплодным.
На другом уровне генетический обмен между растениями в крупной популяции может позволить им избежать эффектов вредных мутаций, связанных с инбридингом. В случае с культивируемыми тыквами некоторые из них больше не обладают естественной устойчивостью к мучнистой росе и другим болезням сельскохозяйственных культур. Однако, находя и передавая гены устойчивости от диких тыкв к гибридным разновидностям тыквы, современные селекционеры сельскохозяйственных культур вывели стойкие к мучнистой росе разновидности, которые становятся гордостью вашего обеденного стола или позволяют причудливо вырезанному фонарю со страшной физиономией пугать маленьких мальчиков и вампиров на Хэллоуин.
Будучи сидячими существами, многие наземные растения приобрели в процессе эволюции химические и физические аттрактанты, которые увеличивают вероятность того, что какие-то животные отыщут их цветки и унесут их пыльцу на другие экземпляры их собственного вида. И посредники, и сами цветковые растения можно, таким образом, назвать мутуалистами. В обмен на передачу пыльцы от одного растения к растущим по соседству сородичам опылители-мутуалисты получают пищу, защиту, химические вещества или место для спаривания внутри цветков или рядом с ними. (Как мы увидим дальше, этот обмен не всегда бывает честной сделкой.) Честная она, или нет, но эта торговля между растениями, птицами и пчёлами — как раз то, что заставляет живой мир следовать своим репродуктивным циклам. Однако этот факт — основополагающий для снабжения пищей нас самих — был легко забыт большинством городских жителей, которые не собирают свою пищу каждый день с побегов растений, а охотятся на лощёные фрукты и затянутые в плёнку овощи в местном супермаркете.
После нашей первой поездки, положившей начало исследованиям опыления в Онавасе, Гэри в течение двух лет упорно работал над документированием потока генов между культурными растениями и их дикими родственниками. В поле или в лаборатории совместно с нами работали другие талантливые учёные: Лаура Меррик, Джош Кон, Синди Бейкер, Амадео Реа, Эллен Ордвей, Чарльз Шипман, Фернандо Лоаиса-Фигероа и Беттина Мартин. При помощи флуоресцентных красителей мы отследили «поток пыльцы» между столовой и дикой тыквами. Мы идентифицировали аборигенных пчёл-опылителей. Мы оценили плоды на наличие «гибридных» признаков. В наших лабораториях мы запустили анализ генетической изменчивости при помощи электрофореза. И мы брали интервью у местных фермеров и потребителей. Конечно, часть местных горожан из Соноры была озадачена Гэри и его постоянно меняющейся командой.
Чтобы полностью документировать переопыление и гибридизацию в полевых условиях, эти весьма разнообразные методы должно использоваться комплексно. И хотя некоторые из них дают немедленные результаты, правильный анализ и интерпретация других требуют целые месяцы или даже годы. В итоге мы документировали односторонний поток пыльцы от тыквы-горлянки к столовой тыкве посредством местных пчёл, а также, в меньшей степени, скрещивание между культивируемыми перцами чили и дикими перцами чилтепинами при посредстве пчёл-галиктид.
Но именно в тот момент, когда в моём сачке жужжала та крупная оранжевая пчела с тыквы, я понял, что есть один ценный урок, который нужно усвоить: пока нам не удавалось истолковать то, каким образом опылители вписываются в общую картину, было трудно понять происхождение культурного растения или сорняка, не говоря уже о том, чтобы оценивать здоровье сельскохозяйственной экосистемы. Два десятилетия назад наш коллега Питер Кеван из Гуэлфского университета в Онтарио писал, что «зачастую неизвестные, но, несомненно, важные взаимосвязи между опылителями и растениями являются серьёзным пробелом» в нашем понимании как сельскохозяйственных, так и природных сообществ. С тех пор, как Питер предупредил нас о необходимости смириться со скудным объёмом наших знаний, было проведено много работы, но его утверждение остаётся справедливым и по сей день. Точное знание экологии опыления остаётся самым слабым звеном в наших усилиях по спасению находящихся под угрозой исчезновения растений от риска дальнейшего снижения численности. И ещё это слабое звено в наших усилиях по поддержанию продуктивности сельхозугодий на уровне, достаточном для прокорма бурно растущего человеческого населения мира.
В тот же день, когда я изловил сачком пчёл с тыквы близ Онаваса, мне пришлось принять как должное результаты сборов другой группы пчёл в тропических лесах по соседству. Я наложил несколько пахучих промокательных бумаг на стволы деревьев, и они вскоре привлекли множество блестящих металлически-зелёных пчёл с длинными язычками, относящихся к подсемейству эуглоссин — из тех же самых родов, которые я изучал на редких орхидеях в Панаме. Здесь, в сотнях миль к северу от того места, где предполагалось их наличие в соответствии с картами их распространения, я зарегистрировал новые данные об этих «орхидных пчёлах» для штата Сонора. Это напомнило мне о том, как мало мы знали о распространении некоторых из самых примечательных опылителей обеих Америк. Вскоре я понял, что о разрушении людьми их местообитаний мы знали ещё меньше.
Когда мы покидали Онавас, Гэри заметил, что со времени его прошлого визита к индейцам пуэбло здесь появилось много новых белых ящиков-ульев, заселённых медоносными пчёлами. Они были маркированы названиями мест продажи пчёл со всей территории Мексики. По своей предыдущей работе с Департаментом сельского хозяйства США я знал, что международные организации по развитию активно способствовали распространению пчеловодства с экономическими целями в сельских районах Мексики. Я ещё не понимал, насколько вездесущим стало интенсивное пчеловодство и производство мёда даже в отдалённых районах мексиканских сьеррас. Я задался вопросом: что сделает конкуренция с медоносными пчёлами за пыльцу и нектар с множеством видов местных пчёл или других насекомых-опылителей в этих местах?
Перевозка пчёл из одной части страны в другую тоже взволновала меня. А что, если новые пчёлы несли на себе паразитических клещей или болезни, которые вызывали снижение численности видов в других местностях? Меня волновало то, что медоносные пчёлы могли быть обречены пережить цикл расцвета и упадка, который переложил бы проблему предоставления услуги опыления на пока ещё остающихся в этих местах аборигенных пчёл-опылителей, численность которых уже снижается.
Пока мы добирались на север к американской границе в Ногалесе, штат Аризона, я понял, что конкуренция со стороны медоносных пчёл была всего лишь одной из многих потенциальных угроз, разрушающих старые отношения между местными растениями, сельскохозяйственными культурами и опылителями в той или иной местности. Мы были свидетелями того, как огромные грейдеры и трактора расчищали древние индейские поля, выравнивая и объединяя возделанные участки для осуществления массовых посадок хлопка и сафлора. Мы видели, как кампезинос небрежно носили заплечные распылители пестицидов, зачастую неправильно используя препараты для уничтожения множества насекомых на своём пути — как вредителей, так и совершенно посторонних видов. Мы видели обочины дорог, недавно опрысканные гербицидами для расчистки местной растительности с целью посадки экзотических африканских пастбищных трав для разведения крупного рогатого скота. Когда мы вернулись обратно в Аризону, мы проезжали поле за полем, возделанные и даже выровненные по лазерному лучу в целях ирригации — стерильный ландшафт, чистый до самого края шоссе. Мало где в таких в высшей степени окультуренных сельскохозяйственных ландшафтах могли жить местные опылители, особенно пчёлы, устраивающие гнездо в земле. Если использование земли в дальнейшем не изменится к лучшему, скоро останется очень мало мест, где сможет спокойно жить одинокий побег тыквы или одиночная пчела.