В качестве контрастного примера приведу романс из соч. 33 [5] (№ 3) «Поцелуй». Весьма необычный для Танеева романс. Бурную страсть, отчаянное волнение переживает герой стихотворения, мстящий своей любовью-ненавистью одной женщине за несостоявшуюся любовь других. Певцу надо передать четыре ипостаси любви. В начале и в конце романса — это настоящее:
И рассудок, и память, и сердце губя,
Я недаром, недаром так жарко целую тебя...
Далее в трех эпизодах герой рассказывает о первой своей любви, перед которой «был робок и нем», затем о той, что «обожгла без огня», и о той, что «убитая спит под могильным крестом».
На протяжении всего романса героем владеет, как мы понимаем, не чувство любви, а исступление отчаяния; лишь в одном эпизоде наступает короткое просветление: «щитом» была бы ему единственная любовь погибшей возлюбленной. Мы не знаем, виноват ли он, убита ли она горем или злодеем — здесь перед исполнителем раскрывается простор для деятельной работы воображения. Для каждого эпизода надо найти свой внутренний ритм, свое дыхание, но распределить силы таким образом, чтобы последний эпизод — возвращение к настоящему — прозвучал еще более взрывчато. Этого хочет и композитор, указавший возвращение к первому темпу, но общий характер (Molto agitato) —еще более взволнованный: здесь и подчеркивание слов (слогов) акцентами, частые смены нюансов в вокальной строке и в фортепианной партии, что должно усиливать общее состояние напряженного смятения. Это произведение требует длительной работы, так как оно сложно не только по содержанию, но имеет достаточное количество вокально-технических трудностей — «лихорадочное» синкопирование, неравномерное дробление фраз; в некоторых моментах тяжелые для интонирования скачки в мелодии требуют длительного впевания, и по-настоящему исполнить этот романс может лишь весьма зрелый певец. Самое главное в нем — это сохранить чисто динамический накал, который решает впечатление в целом.
В 1912 году Танеев опубликовал свой последний вокальный сборник под названием «Семь стихотворений Я. Полонского для одного голоса с фортепиано» соч. 34: № 1 «Последний разговор», № 2 «Не мои ли страсти», № 3 «Маска», № 4 «Любя колосьев мягкий шорох», № 5 «Последний вздох», № 6 «Ночь в Крыму», № 7 «Мое сердце — родник». Не все эти романсы интересны для исполнения, во всяком случае — для меня. Но не исключаю в дальнейшем за собой права «реабилитации», если сумею найти «ключ» к оставленным без внимания романсам.
Противоречивые чувства вызывает романс «Последний разговор», открывающий сборник.
В стихотворении Полонского нарисована расхожая ситуация — свидание в ночном саду, соловьиная песнь и безответное признание. Танеев строит свою композицию таким образом, чтобы снять все возможные привычные представления о романсах на эту тему. Романс достаточно сложен по музыкальной структуре, тональный и гармонический планы кажутся даже несколько искусственно выстроенными. Невольно соглашаешься с Асафьевым, подчеркнувшим, что мышление Танеева настолько «сильно и гармонично, что как бы ни казалась отвлеченной и рассудочной найденная им форма, в результате она-то и служит всецело тому, чтобы чувство или эмоциональный тон музыки сохранили именно через нее всю свежесть и первозданность».
Не следует забывать, что сочинялся этот романс не юным человеком, а умудренным композитором. В работе Танеева ярко ощущается знание того, как следует выразить то или иное эмоциональное и психологическое состояние. В результате появляется романс с совершенно особым обликом. Просто и естественно написан первый эпизод: спокойный аккомпанемент напоминает рисунок колыбельной, но никакой изобразительности в нем нет; фортепиано дает возможность полностью погрузиться в слово певца. Лишь в тактах 19—20 появляется выразительная перекличка голоса и фортепиано — как бы имитация соловьиной песни на фразе «и внимать ночному соловью». В последнем эпизоде на словах «с соловьиной песнею» возникает вариант этого мотива, который можно оценить как момент изобразительный.
В средней части и в заключительном эпизоде наблюдается явная перегрузка фортепианной фактуры, частые тональные отклонения и модуляции приводят нас к кульминации, которая как раз и приходится на заключительный эпизод. Композитору не хватает слов и, драматизируя образ, он повторяет в конце последнюю фразу: «С соловьиной песнею в устах». Но все же это повторение-нагнетание надо еще обыграть исполнительски, так как некоторая искусственность всего кульминационного эпизода дает себя знать. Композитором подробно указаны оттенки, штрихи как для певца, так и для пианиста, но все это напоминает холодную мозаику и останется таковым, если певец не найдет смыслового, человечного оправдания или доказательства.
Этот романс мне представляется созвучным Брамсу. Известно, что Танеев не любил этого композитора и в этом был солидарен со своим учителем Чайковским. Общих черт в Танееве и Брамсе достаточно много: мужественность свойственна им обоим; в их музыке отсутствует сентиментальность, их лирика — без излишней чувствительности (скажем так — высокая лирика, очищенная от «мирских» страстей) и, разумеется,— интеллектуализм как постоянная «приправа» музыки этих композиторов в любых жанрах. Может быть, я насильно соединяю в своем воображении два мною любимых имени. Но разве Брамс, как и Танеев, не берет вас за сердце, предоставляя возможность наслаждаться живительным воздухом бесконечно свежих модуляций, прекрасных неожиданностей и в то же время простотой, как, например, в романсе «О, если б путь обратный знать»?!
Не мог я пройти и мимо такого изящного романса на стихи Полонского, как «Маска» (соч. 34, № 3).
В этом романсе вальсовый характер связан конкретно с его содержанием. Место действия — «собрание», бал, где юноша встречает свою возлюбленную. Но встреча эта грозит им бедой:
О, во имя любви простодушной
Не снимай этой маски бездушной.
Я боюсь, друг мой милый, любя,
В этот миг я боюсь за тебя.
В непритязательном изящном романсе заключена своя драматургия, скрыт, пожалуй, целый сюжет. Герои любят друг друга, но обнаружить эту «простодушную» любовь — значит подвергнуть себя злой молве. Поэтому беззаботно исполнять это произведение нельзя, надо наполнить его душевным теплом и волнением, в мелодической линии выразительно оттенить переход от пения к речи. Например, подчеркивая значение слов, композитор прибегает к паузам во фразах: «Наконец она тихо сказала: я давно, я везде вас искала». У певца могут возникнуть трудности интонационного плана: так, опасны кульминационные фразы, утрировка в пении синкопированных окончаний фраз. Четко произнося слова, надо постоянно слышать аккомпанемент, сохраняющий танцевальный ритм (скрытый) и в речевых эпизодах. Романсы русских композиторов вальсового характера требуют целой исполнительской школы, поскольку очень велика их амплитуда — от «цыганских» надрывных до высокопоэтичных, как «Средь шумного бала» Чайковского, «Давно ль под волшебные звуки» Аренского или Метнера и т. д.
Совершенно иной по характеру романс «Последний вздох». Он так же написан на три четверти, но и следа танцевальности здесь не осталось. Трагическое содержание стихотворения — смерть любимого человека. Агония человеческих страстей передается поэтом в духе философского обобщения. Партия фортепиано и вокальная мелодия ведут как бы две линии: мелодия — страдание человека, теряющего дорогое существо, партия фортепиано — некое абстрактное, неживое начало. Перед певцом стоит довольно-таки трудная задача — преодолеть мелодические ассоциации с бытовым романсом, которые возникают в первых фразах: «Поцелуй меня... Моя грудь в огне... Я еще люблю... Наклонись ко мне». Следы «жестокого романса» узнаются и в «стонущих» секундах и в квинтах. Разумеется, материал Танеева намного интереснее, и к тому же аккомпанемент «помогает» завуалировать эти узнаваемые мелодические ходы. По содержанию этот романс перекликается с романсом Бородина на слова Пушкина «Для берегов отчизны дальной». Но если у Бородина — благородство страдания и единение даже в смерти, то у Танеева — несдерживаемое отчаяние (мелодия напоминает плач-причет), которое не снимается и мажорным заключением романса: от него должно остаться в памяти впечатление отчаяния, безысходности (иначе может произойти снижение, обесценивание выраженных в нем чувств-, и тогда будет прав Асафьев, считавший, что в этом романсе «сентиментально и бледно воплощается в звуке глубокая поэтическая идея»).
...11 марта 1915 года в Петрограде состоялась премьера последнего крупнейшего сочинения Танеева — кантаты «По прочтении псалма» на слова А. Хомякова. Тридцать лет пролегло между первой его кантатой «Иоанн Дамаскин» и этим произведением, ставшим по существу подлинным итогом его творчества; но главное другое — высота духовности автора в этой музыке такова, что подняться до этого уровня пока еще не удалось никому...
Через месяц с небольшим Танеев провожал в последний путь своего талантливейшего ученика А. Н. Скрябина — 16 апреля с ним прощалась Москва. Танеев шел в процессии с непокрытой головой. В последующие дни он чувствовал себя неважно. Но ни он сам, ни врач не предполагали рокового исхода болезни. Танеев пытался работать, 9 мая закончил «Колыбельную песню» на слова К. Бальмонта (из Шелли) для голоса с фортепиано, начатую еще в 1896 году. Она могла бы войти еще в первую тетрадь романсов соч. 17. «Колыбельной» суждено было стать творческим прощанием Танеева. Это одно из самых коротких его произведений, всего из 30 тактов, в нем — ясность, простота конструкции, лаконизм мудрости:
Не страшись перед судьбой.
Я, как няня, здесь с тобой...
Тот, кто знает скорби гнет,
Темной ночью отдохнет...
Одинокий больной человек дописывал «Колыбельную песню» в последние дни жизни, и невольно, может быть, и безотчетно в его воображении возникал образ няни, которая помогла бы ему, утешила, если была бы рядом с ним. Это произведение не детское — в нем выражено одиночество человека, прощающегося с жизнью. Возникает образ последней части «Песни о земле» Малера, где прощание с жизнью, как будто бы просветленное, на самом деле глубоко трагично.