история как род занятий, или изобрел собственную письменность и начал оставлять тексты. Но вот что самое интересное: мог жить до этого, а мог и не жить! Он мог жить сотни лет, не замечаемый историками соседних стран, потому что никак существенно с этими странами не соприкасался, не входил в их «сферу геополитических интересов», а мог и действительно сложиться именно как целостное новое социально-политическое образование, резко обозначив свою сферу «геополитических интересов», и потому немедленно замеченное соседями: еще бы, кто-то вдруг наступил им на хвост!
А бывает и так: до нашего времени доходит чья-то «История», в которой впервые упомянут некий народ — для нас впервые! — и мы, зная из других источников время жизни ее автора, невольно считаем, что этот самый народ появился на исторической арене примерно в его время. А потом выясняется, что «История» этого автора — тоже компиляция сочинений его предшественников, составленная по сведениям за последние двести — триста лет! И к моменту составления этой компиляции этнополитическая ситуация в мире была уже совсем другой: какие-то народы из упомянутых в ней просто растворились в другой этнической среде, какие-то, ранее малозаметные социально-политические объединения превратились в мощные государства, какие-то уже переместились на другую территорию и т. д. Так, спрашивается, как мы должны трактовать его сообщения об интересующем нас народе? Он еще жив к моменту появления его «Истории», или его уже нет? Или он живет уже на другой территории? А может быть, он только появился к этому времени? Или ко времени написания его «Истории» он уже известен под другим именем? Ведь все это требует проверки!
Но бывает и другое. Представим себе, что средневековый переписчик какой-то античной «Истории» натыкается, предположим, на упоминание племени бойев, живущих, судя по географическим названиям, на территории, которую он знает как Баварию. Но он-то точно знает, что на этой территории живут бавары! И он, посетовав на неточность в воспроизведении этнонима античным автором, хладнокровно впишет на место бойев баваров. Ему, возможно, и в голову не придет, что за семьсот — восемьсот лет до него не было никаких баваров в принципе! А было, действительно, кельтское племя бойев, лишь со временем под влиянием германцев сменившее и язык, и культуру, и собственное наименование. Нам же, в итоге, достается исторически искаженный документ, который заставляет нас думать, что распространение германских племен на эту кельтскую территорию началось еще до начала нашей эры — то есть во времена, о которых писал античный автор.
Ну, и как все это можно проверить? У нас есть только один путь: сопоставить с информацией письменных источников по данному вопросу результаты археологических исследований, а также данные лингвистики, топонимики, и, если возможно, антропологии по интересующему нас народу (этносу, государству). Иначе говоря, сегодня полноценное исследование истории сложения и развития какого-либо человеческого сообщества — этноса, нации, государства — это комплексное исследование, ведущееся с привлечением всех исторических дисциплин, включая естественнонаучные методы датирования памятников, исследования эволюции древних экосистем под влиянием человеческой деятельности, древних технологий — мест и времени их зарождения и путей распространения по миру и т. д.
Так вот, все, сказанное выше, относится и к истории сложения и появления на исторической арене славян. Еще раз подчеркнем: история сложения этноса — это одно, история его появления на исторической арене — возможно, совсем другое. Похоже, что к славянам это относится в большей степени, чем ко многим другим народам Европы, и в этом состоит главная сложность их изучения.
Но прежде, чем начать разговор о славянах, как таковых, мы вынуждены сделать еще одно отступление на тему: что такое этнос?! С сожалением приходится констатировать, что точного определения этого термина в научной среде до сих пор нет, хотя применяют его очень давно и широко. Всем понятно, что при этом подразумевается некое сообщество людей, объединенных какой-то совокупностью общих признаков, позволяющих отличить его от другого человеческого сообщества. Но что должно входить в эту совокупность? В результате каких исторических процессов эта совокупность могла сложиться? Сколько времени необходимо, чтобы она сложилась? Вот тут мнения ученых расходятся, и мы рискуем завязнуть в этом вопросе надолго, если начнем перечислять все точки зрения [Бромлей, 1983; Гумилев, 1990]. Так что лучше остановимся на том, с чем согласны почти все специалисты. Так вот, этнос — это сообщество людей, как минимум, владеющих общим языком и обладающих этническим самосознанием, то есть каждый член такого сообщества может сказать о себе: я — русский, или я — китаец, или я — француз и т. д.
Однако это действительно минимум. Большинство специалистов считает, что у людей, входящих в единый этнос, должна быть еще и общая «картина мира». То есть в этническое сознание должно входить понимание общности своего происхождения — хотя бы чисто мифологическое, например от одного легендарного предка или даже тотема; общности ранних этапов своей истории — пусть, опять-таки, фантастической; общности космогонических мифов. Отсюда — общность некоторых, наиболее важных черт материальной культуры, таких как общность погребального обряда, общность орнаментальных мотивов на различных изделиях, общность в конструкциях жилищ.
Поясним: орнаментальные мотивы в древности — это не украшательство в нашем понимании. Это — священные (сакральные) сюжеты, играющие роль оберегов либо самих предметов, либо людей, которые этими предметами пользуются. В свою очередь, жилище — тоже сакральное пространство. Разумеется, в первую очередь оно должно отвечать требованиям реальной жизни — защищать людей от непогоды, от нападения зверей и прочего. Поэтому конструкции жилища во все исторические эпохи, с древнейших времен, эти требования выполняли — насколько можно судить по археологическим материалам. Но в понимании древнего человека оно выполняет эти функции не столько в силу реальной своей конструкции, а главным образом потому, что оно «правильно» организовано в высшем смысле, то есть правильно моделирует «устройство» мира. Поэтому внутри него все и всегда должно быть неизменно: очаг должен находиться там-то, спальные места — там-то, пищу можно готовить там-то, мужчины должны находиться там-то, женщины — там-то, и так далее. Вот почему тип жилища, как и тип погребения, — оно ведь тоже сакрально — достаточно устойчивая этническая черта, маркер этноса.
Любопытно, что именно по типу жилища (или способу погребения) иногда можно сказать, в какой экологической или климатической зоне изначально сложился тот этнос, который эти жилища строил, хотя археологически оно может быть обнаружено за сотни километров от места первоначального своего зарождения. Но именно в силу сложившейся этнической традиции, смысл которой, может быть, уже давно потерян ее носителями, люди этого этноса будут продолжать строить именно такие жилища на новых местах своего расселения до тех пор, пока они еще чувствуют себя к этому этносу принадлежащими: «у нас так принято!» Или пока условия жизни не изменятся настолько круто, что строить «как у нас принято» станет совсем невозможно: ну, нельзя строить срубы в голой степи — леса нет! И обычай сжигать тела покойников тоже в степи не появится — опять же, леса не напасешься. А обычай насыпать над могилами большие курганы не появится в лесу — нет такого большого открытого пространства, на котором можно было бы набрать столько грунта. Да и все равно не видно этого кургана в лесу, да и зарастет он быстро, — зачем вообще его тогда насыпать? А в степи все это смысл имеет: большой курган видно за километры, его не забудут многие поколения потомков, к тому же он прекрасный маркер своей племенной территории.
Мы не зря так много говорим на эту тему. Устойчивость, — как правило, многовековая — этнических традиций в материальной культуре — это вещь, без которой археологический поиск предков любого народа был бы в принципе невозможен. Как мы говорили во «Введении», археологам очень редко достаются памятники, содержащие письменные свидетельства языка, на котором говорили люди, оставившие какую-то археологическую культуру. Такое встречается либо на памятниках древних цивилизаций, либо на средневековых городских памятниках более поздних государств. Но в целом их ведь меньшинство! А как, не зная языка людей, оставивших большую часть археологических памятников мира, судить об этнической принадлежности их создателей? Да только по устойчивым признакам материальной культуры!
Именно устойчивость «этнического стереотипа поведения» позволяет археологам пользоваться так называемым ретроспективным методом. Суть его в следующем. Этнографические исследования любого современного народа выявляют комплекс этноопределяющих, присущих именно ему признаков. Археолог же, выделив ту часть этих признаков, которая касается материальной культуры, пытается отследить хотя бы главные черты этого комплекса, исследуя археологические памятники в последовательности от самых поздних к самым древним. И если круг памятников, охваченных исследованием, достаточно широк, то археолог в принципе может «отловить» все сохранившиеся компоненты этого комплекса, как бы широко они ни «растекались» по территории и как бы глубоко ни уходили в древность. Он может также выявить место и время, когда части этого комплекса еще входили в другие комплексы, которые, в свою очередь, со временем распадались, образуя новые комбинации признаков — и так до тех пор, пока в глубине веков не растворятся окончательно малейшие признаки зачатков культуры того народа, историю которого он пытается восстановить. Двигаясь же в обратную сторону, из древности к нашему времени, он может найти то место и время, когда все признаки материальной культуры этого на