Ко мне относилась настороженно, явно не испытывая симпатии.
Я, кстати, тоже. И вполне понимаю ее.
Мой незабываемый отпуск закончился.
Вот мы и простились.
Искоса взглянула,
Не поцеловала —
Руку протянула.
Может, и хотела,
Да от всех скрывала,
Так или иначе —
Не поцеловала.
Даже на прощанье
Не поцеловались!
Может, мы с тобою
И не расставались?
Казалось, моя жизнь после знакомства с Борисом Заходером не изменилась.
Мой затянувшийся роман становился все более и более бессмысленным. Мы, словно предчувствуя окончание, отметили в ресторане семилетие, где тосты состояли из всевозможных пословиц и поговорок. Например: «Семь без четырех, да три улетело»…
Несмотря на сильное впечатление, которое произвел на меня Борис Владимирович, я не позволяла себе думать о нем, хотя он периодически звонил. Не хватало еще одного женатого поклонника.
Однако — почти незаметно — началось вытеснение одного моего романа другим.
В один из последних дней 1963 года раздался звонок в дверь, и, открыв ее, я увидела Заходера с большой коробкой. Подарок к Новому году:
Ты напрасно глядишь так строго.
Ничего от тебя я не жду.
Я хочу постоять у порога.
Никогда не войду.
…Не войду.
Он не зашел, не посмотрел, как я живу, — просто поздравил.
Это была новомодная венгерская кофеварка «Эспрессо». Я большая любительница хорошего кофе, и он об этом знал. Как он угодил! Отныне каждое утро, приготавливая кофе, я невольно вспоминала Бориса, как молитву.
Борис Владимирович звонил мне. Но так как он часто уезжал работать в дома творчества, то в эти периоды звонки становились редкими или совсем прекращались, и тогда без них становилось неуютно.
Больше всего он любил Дом творчества писателей Переделкино.
В начале февраля Борис уехал в Переделкино. По записям предстоящих дел в тетрадке (которую он брал с собой) можно понять, как серьезно он работал:
5 февраля.
Приезд в Переделкино, пробуду здесь до 29(?).
Предстоит:
1. Работать над сказками.
2. Заявка для Н. П.[2] («Ящерица» и «Сестра моя жизнь»).
3. Подготовка книги для С. П. 14.02. (Перепечатать «Кит и кот», «Носорог», «Термит», «Ежики» и т. д.)
4. Заявка для мультфильма?
5. Стихи для Э. У. — отредактировать.
6. Стихи для Кати[3].
7. Редактура «Винни-Пуха» для «Детгиза». 12.02.
8. (Следуют четыре подпункта, среди которых: гости, примерка, кинофильм о Кире (Париж, радио), книжки для Д. Г. и В. П. для Лен. Телевид.)
9. Радио: запись поэмы.
Такой плотный график работы наметил Борис Владимирович для себя на февраль.
И в этой же тетрадке, почти в самом начале января, я наткнулась на запись, которую хочется привести, так как она многое определяет в его творчестве.
Пожалуй, немалое — больше того, в чем-то определенное влияние на мое писательство имел дефективный мальчик Витя, рассказ о котором я услыхал году в 47-м.
Учительница в школе для дефективных детей долго объясняла классу басню «Лебедь, рак и щука», заставляла ребят тащить в разные стороны тетрадку, линейку.
Наконец, кажется, усвоили.
— Поняли, ребятки?
— Поняли!
— Кто может объяснить, почему воз и поныне там?
Долгое смущенное молчание, наконец нерешительно поднимается грязная ручонка.
— Ну, ну, скажи, Витенька!
И Витенька сказал:
— Лосадок не было!
Рассказывали мне это, разумеется, просто как забавный анекдот. Я же, видимо, именно с тех пор накрепко усвоил, что реальная основа басни должна быть безупречно точной. Ведь, в самом деле, даже если бы Лебедь, Рак и Щука тянули дружно, вряд ли они смогли бы сдвинуть воз…
Это, конечно, не уменьшает достоинств классической басни. Но в чем-то дефективный Витя оказался «правее» гениального И. А. Крылова. Оказался большим реалистом.
Ранняя весна. Борис Заходер в Ялте.
Под первым стихотворением из лирического цикла «Листки» стоит дата: 16 марта.
Эпиграф (только в тетрадке, в книгу не включен):
Все привидения в этом фильме вымышленные, и всякое сходство является чисто случайным. («Привидения в замке Шпессарт».)
Меньше чем за месяц написано 70 стихотворений! В полном издании в подзаголовке он назвал их «Горячка рифм в семи главах и семидесяти стихотворениях», с эпиграфом из А. С. Пушкина: «Блажен, кто с нею сочетал горячку рифм…»
Первая публикация, далеко не полная, была в сентябрьской книжке «Юности» за 1965 год.
Одно из стихотворений говорит о настроении поэта той весной:
Какие дни, какие дни!
Как праздник — каждый день!
Пятнадцать градусов в тени —
А кто вас гонит в тень?
Не нужно слез, не нужно драм.
Взгляни, какие дни!
Как говорил старик Хайям —
Блаженствуй и цени!..
Завершаются «Листки» стихотворением, печатавшимся неоднократно:
Не бывает
Любви
Несчастной.
Может быть она горькой, трудной,
Безответной
И безрассудной,
Может быть — смертельно опасной, —
Но несчастной
Любовь
Не бывает,
Даже если она убивает…
Тот, кто этого не усвоит, —
И несчастной любви
Не стоит!..
Получив огромный букет цветов с коленопреклонением (да, да, с настоящим, старомодным!), наслушалась его новых стихов, полных лиризма и необыкновенного целомудрия:
Она такая скромница!
Ни разу не забудется!
Тем, видно, и запомнится,
С тем, видно, и забудется…
Ты прекрасна. Да, ты прекрасна.
Говорить тебе это — опасно:
Это пошло. Звучит ужасно.
Что поделаешь. Ты — прекрасна.
Смотришь так лукаво и ясно…
Разве ты со мной не согласна?
Знаю, знаю, что все напрасно.
Но, боже мой, как ты прекрасна!
Затем:
Ты смотришь порой
Так печально и мудро…
Да, ты не похожа
На раннее утро!
Нет, нет, не нужна
Ни помада, ни пудра —
Глаза твои смотрят
Печально и мудро…
Что делать!
Очень давно замечали:
«Во многой мудрости
Много печали».
А напоследок выслушала много других — вольных и грешных — Пушкина. Всю ответственность за мое окончательное соблазнение Борис взвалил на Александра Сергеевича:
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змеей,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий.
О, как милее ты, смиренница моя,
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склонясь на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И разгораешься потом все боле, боле —
И делишь, наконец, мой пламень поневоле.
Кто после таких стихов (Пушкин) бросит в меня камень?
Закончился бесповоротно мой семилетний (как война) роман.
Начался совсем другой, не похожий ни на что прежнее, который продлился тридцать пять счастливых лет.
За все, за все наверстываю —
За все пережитое…
За все чужое,
Черствое,
Ненужное,
Пустое,
За мелкое и пошлое,
За бывшее и сущее…
За будущее — прошлое —
И прошлое: грядущее.
То, о чем мне хочется написать, возможно, не будет воспринято читателем с пуританским воспитанием. Пусть такой читатель пропустит эти строки.
О Борисе Заходере — писателе, поэте — будут писать литературоведы, критики. Я даже уверена, что о нем еще слишком мало сказано, что не до конца постигли величину его литературного дарования, его личности. Его архивы, мысли, переводы Гете, которые и о которых знают очень мало, — с ними еще предстоит познакомиться. Он сам избегал публичности, а общество не стремилось воспользоваться его одаренностью сполна. Взяло лишь малую толику. Мне тоже не по зубам эта тема, «мычится коло рта». (Так говаривала малограмотная нянька, работавшая в семье родителей Бориса, отвечая на вопрос, кто звонил в их отсутствие: «Мычится коло рта, а сказать не могу — то ли Иван Иванович, то ли Абрам Самойлович… Нет, вспомнила, — добавляла она радостно, — Ленинград звонил!»)