эта немногочисленная армия значительно увеличилась благодаря тому, что к ней со всех сторон присоединялись спасавшиеся бегством латины. Она намеревалась осадить адрианопольских мятежников, и таково было "благочестие" крестоносцев, что в течение всей Святой недели они грабили окрестности с целью запастись съестными припасами и строили военные машины с целью истребить своих христианских единоверцев. Но эти занятия латинов были скоро прерваны легкой кавалерией куманов, которая отважно нападала на них, проникая вплоть до окраины их слабых окопов; тогда маршал Романии издал прокламацию, что по данному трубачами сигналу всадники должны садиться на коней и выстраиваться в боевом порядке; он грозил смертною казнию тем, кто отойдет далеко от центра армии, увлекаясь опасным желанием преследовать неприятеля. Это благоразумное предписание было впервые нарушено графом Блуа, вовлекшим в свою опрометчивость и свою гибель самого императора. Куманы, научившиеся военному искусству у парфян или у татар, обратились в бегство при первом нападении латинов, но, проскакав две мили, внезапно повернули назад и окружили тяжелые эскадроны франков в то время, как и сами рыцари, и их кони едва могли переводить дух от усталости. Граф был убит на поле сражения, император был взят в плен, и хотя первый из них не захотел искать спасения в бегстве, а второй не хотел отступить перед врагом, их личное мужество не могло искупить их невежества или небрежности при исполнении обязанностей военачальников.
Ободренный этой победой и взятием в плен самого императора, болгарский король двинулся далее с целью освободить Адрианополь и довершить поражение латинов. Они были бы неизбежно истреблены, если бы маршал Романии не выказал такого хладнокровного мужества и таких воинских дарований, которые редки во все века, но были особенно редки в те времена, когда война была скорее страстным увлечением, чем наукой. Свою скорбь и свои опасения он излил перед своим мужественным и верным другом — венецианским дожем, но в лагере он умел внушить ту самоуверенность, без которой спасение армии было бы немыслимо. В течение целого дня Виллардуэн держался на своей опасной позиции между городом и варварами; с наступлением ночи он без шума выступил из своего лагеря, и его мастерское трехдневное отступление вызвало бы похвалу от Ксенофонта и его десяти тысяч греков. В арьергарде маршал давал отпор преследовавшему армию неприятелю, в авангарде он сдерживал тех, кто спешил спастись бегством, и повсюду, где появлялись куманы, они встречали непроницаемые ряды копьеносцев. На третий день измученные войска увидели море, уединенный городок Родосто и своих соотечественников, прибывших с азиатского берега. Они обнялись и вместе плакали; но они направили свои соединенные усилия к одной цели, а граф Генрих вступил на время отсутствия своего брата в управление империей, едва зародившейся и уже одряхлевшей. Куманы удалились во избежание летней жары; зато семь тысяч латинов покинули в минуту опасности Константинополь и своих ратных товарищей, отказавшись от данного обета. Для некоторых частных успехов служила противовесом утрата ста двадцати рыцарей, павших в сражении при Рузие, а из императорских владений ничего не уцелело, кроме столицы и двух или трех соседних крепостей на берегах Европы и Азии. Король Болгарский был непобедим и беспощаден; он почтительно отклонил требования папы, который умолял этого новообращенного возвратить огорченным латинам мир и императора. "Освобождение Балдуина, — отвечал он, — уже не в человеческой власти"; этот монарх кончил жизнь в тюрьме, а невежество и легковерие распространили на счет причин его смерти разноречивые слухи. Любители трогательных легенд охотно поверят, что царственного пленника вовлекала в соблазн влюбчивая болгарская королева, что его целомудренное сопротивление навлекло на него клевету женщины и ревность варвара, что у него были отрублены руки и ноги, что его окровавленное туловище было брошено туда, куда бросали дохлых собак и лошадей, и что прежде, чем он был съеден хищными птицами, он дышал в течение трех дней. Лет через двадцать после того живший в нидерландских лесах пустынник объявил, что он — Балдуин, константинопольский император и законный государь Фландрии. Среди народа, одинаково склонного и к мятежу, и к легковерию, он распустил слухи о своем удивительном избавлении, о своих необыкновенных похождениях и о своем покаянии, а жители Фландрии, в первом порыве своего увлечения, признали его за давно считавшегося умершим своего государя. Но французский двор вывел наружу обман после непродолжительного расследования, и самозванец был наказан позорной смертью; но фламандцы все еще не отказывались от приятного заблуждения, и самые серьезные историки винили графиню Анну в том, что она пожертвовала для своего честолюбия жизнью своего несчастного отца.
У всех цивилизованных народов заключаются во время войн договоры о размене или выкупе пленных, и если эти последние долго остаются в руках неприятеля, их положение ни от кого не скрывается и с ними обходятся сообразно их рангу с человеколюбием или с почетом. Но дикий болгарский король на был знаком с законами войны; то, что совершалось в его тюрьмах, было покрыто мраком и безмолвием, и прошло более года, прежде чем латины убедились в смерти Балдуина и прежде чем его брат, регент Генрих, согласился принять императорский титул. Греки превозносили его скромность как образчик редкой и неподражаемой добродетели. Их легкомысленное и вероломное честолюбие всегда спешило воспользоваться той минутой, когда императорский престол оказывался вакантным или когда он мог сделаться вакантным, между тем как законы о престолонаследии, которыми охраняются интересы и монарха, и народа, мало помалу вводились и упрочивались во всех европейских монархиях. Генриху мало помалу пришлось защищать восточную империю без всяких помощников, так как герои Крестового похода или переселялись в другой мир, или покидали театр борьбы. Венецианский дож, почтенный Дандоло, сошел в могилу, достигши самых преклонных лет и самой блестящей славы. Маркиз Монферратский мало помалу прекратил войну в Пелопоннесе для того, чтоб отомстить за Балдуина и защитить Фессалонику. На личном свидании императора с королем были улажены неважные разногласия касательно феодальной подчиненности и службы; их прочно примирили взаимное уважение и общая опасность, и их союз был скреплен вступлением Генриха в брак с дочерью итальянского принца. Ему скоро пришлось оплакивать смерть друга и тестя. По настоянию преданных ему греков Бонифаций предпринял смелую и удачную кампанию в Родопских горах; болгары бежали при его приближении и воротились для того, чтоб беспокоить его во время отступления. Узнав, что на его арьергард сделано нападение, он не дождался, чтоб ему принесли латы, вскочил на коня, взял свое копье наперевес и отразил неприятеля; но во время опрометчивого преследования ему была нанесена смертельная рана, и отрубленная голова фессалоникского короля была поднесена Калояну, который воспользовался трофеями победы, одержанной без его участия. На описании этого печального события как будто прерывается или совершенно замирает голос Готфруа Виллардуэна, и если он по-прежнему занимал военную должность маршала Романии, то его дальнейшие подвиги покрыты мраком забвения. По своему характеру Генрих не был ниже своего трудного положения; и во время осады Константинополя, и по ту сторону Геллеспонта он снискал репутацию храброго рыцаря и искусного полководца, а его мужество смягчалось осмотрительностью и кротостью, с которыми не был знаком его заносчивый брат. Во время войн с азиатскими греками и с европейскими болгарами он всегда был впереди всех или на борту корабля, или на коне, и хотя он не пренебрегал никакими предосторожностями, которые могли обеспечить успех его военных предприятий, упавшие духом латины нередко воодушевлялись его примером и устремлялись вперед вслед за своим неустрашимым императором. Но все усилия Генриха и помощь, которую он получал из Франции людьми и деньгами, принесли латинам менее пользы, чем ошибки, жестокосердие и смерть самого грозного из их врагов. Когда доведенные до отчаяния греки обратились к Калояну с просьбой о помощи, они надеялись, что он будет охранять их свободу и оставит в силе введенные у них законы; но опыт скоро заставил их сравнивать свирепость одних завоевателей со свирепостью других, и они возненавидели болгарина, который уже не скрывал своего намерения обезлюдить Фракию, разрушить города и переселить жителей на ту сторону Дуная. Многие из фракийских городов и селений уже были покинуты жителями; груда развалин обозначала то место, где прежде находился Филиппополь, и такой же участи ожидали в Демотике и в Адрианополе главные виновники восстания. Они обратились к Генриху с выражениями своей скорби и своего раскаяния, а император был так великодушен, что простил их и положился на их преданность. Он не мог собрать под своим знаменем более четырехсот рыцарей с их сержантами и стрелками; с этой небольшой армией он выступил навстречу болгарскому королю и принудил его отступить, несмотря на то, что в болгарской армии было, кроме пехоты, сорок тысяч конницы. Во время этой экспедиции Генрих узнал на опыте, как важно иметь на своей стороне местное население; он предохранил от разрушения уцелевшие города, а разбитый и покрытый позором варвар был вынужден выпустить из рук свою добычу. Осада Фессалоники была последним несчастием, которое Калоян причинил другим или сам испытал; он был заколот ночью в своей палатке, а тот генерал, который, быть может, и был его убийцей и который нашел его плавающим в крови, приписывал смертный удар копью св. Дмитрия, и ему все поверили. После нескольких побед благоразумие побудило Генриха заключить почетный мир с преемником тирана и с греческими принцами, царствовавшими в Никее и в Эпире. Хотя он и отказался от некоторых спорных пограничных территорий, он сохранил для себя и для своих ленников довольно обширные владения, и его царствование, продолжавшееся только десять лет, было тем коротким промежутком времени, в течение которого империя пользовалась внутренним спокойствием и благосостоянием. Он не придерживался близорукой политики Балдуина и Бонифация и с доверием раздавал грекам высшие государственные и военные должности, а этот великодушный образ действий был уместен тем более потому, что владетели Никеи и Эпира уже научились переманивать к себе и употреблять в дело продажную храбрость латинов. Генрих старался водворять согласие между своими подданными и награждать самых достойных из них, не обращая внимания на то, какой они национальности и на каком говорят они языке; но он был менее заботлив о том, что касалось неосуществимого на практике объединения двух церквей. Папский легат Пелагий, распоряжавшийся в Константинополе как монарх, наложил запрещение на греческий культ и строго требовал уплаты десятинной подати, веры в двойное происхождение Святого Духа и слепого повиновения римскому первосвященнику. Подобно всем тем, кто принадлежит к более слабой партии, греки ссылались на долг совести и молили о религиозной терпимости:"Наше тело, — говорили они, — принадлежит Цезарю, но наша душа принадлеж