[41].
Есть некоторые основания доверять этой интерпретации. Хотя смертность в войне была невелика, за исключением нескольких ужасных сражений, экономическое бремя, которое она создала для обеих сторон, было действительно значительным. Например, только на кампанию 1325–1326 годов анжуйское правительство потратило почти 1.250.000 флоринов (сумму, примерно равную, шестикратному годовому доходу короля Англии в начале XIV века, без учета его континентальных владений) и так и не смогло победить Федериго, а король Роберт повторил эту глупость в 1334 году, когда потратил еще 40.000 флоринов только на транспортные расходы для еще одного неудачного вторжения, практически забросив свои немногие оставшиеся владения в Греции[42]. Как ни велики были потраченные суммы, они с лихвой покрывались обязательствами Роберта по защите дела гвельфов в Северной Италии — борьбе, в которой сицилийское дело играло большую роль, поскольку сицилийцы с 1312 года были союзниками Гибеллинской лиги силы которой были сосредоточенны в Савоне[43]. Масштабы этих расходов на протяжении столь длительного периода показывают, что борьба за контроль над Сицилией был делом величайшей важности и без преувеличения считалась участниками вопросом жизни и смерти.
Столкнувшись с таким решительным врагом, сицилийцы с трудом находили ресурсы, необходимые для самозащиты. Но сама природа стоящей перед ними угрозы требовала, чтобы они были вовлечены в более масштабный средиземноморский конфликт. Поэтому они старались выполнить свои обязательства перед Гибеллинской лигой, одновременно оказывая постоянную военную и финансовую поддержку недавно основанному каталонскому Афинскому герцогству (завоеванному Каталонской компанией, которая отказалась самораспуститься после мира в Кальтабеллотте), а также оказывая неоднократную помощь планам короля Хайме по завоеванию Сардинии. С таким финансовым бременем неудивительно, что правительство жаловалось на свои "многочисленные и разнообразные долги, составлявшие невообразимо огромные суммы денег"[44].
И если верить Федериго на слово, постоянная борьба с Неаполем была всем, что стояло на пути его собственного желания предпринять крестовый поход на Восток. Анонимный автор Directorium ad passagiumfaciendum пишет, что Федериго "ничего так не хотел, как провести остаток жизни в крестовом походе, если бы только ему предложили надежный и подходящий мир"[45]. Упоминая таким образом о бедах в Леванте, сицилийцы, очевидно, надеялись усилить давление общественности на папство и анжуйцев, чтобы те отказались от войны. Это была стратегическая уловка, но, тем не менее, в ней было много правды.
Тем не менее, войны с Неаполем вряд ли достаточно, чтобы объяснить весь масштаб сицилийских проблем. За исключением вторжения 1325–1326 годов, почти все военные действия велись на море и представляли собой серию блокад, осад и быстрых набегов, а не сражения лицом к лицу между армиями и ополчениями. Несмотря на то что более половины населения Сицилии проживало в прибрежных городах и, следовательно, ежедневно подвергалось опасности вражеских набегов, большинство мест избежало прямых атак. Лишь несколько поселений, например Брукато (близ Термини), были полностью разрушены. Как и в случае со Столетней войной, легко преувеличить как разрушения, причиненные самой войной, так и прямой ущерб, который она нанесла экономике[46].
Однако косвенное влияние войны, хотя его и труднее измерить, не менее важно. Последствия ее многочисленны, хотя и несколько туманны. Атмосфера подозрительности и враждебности сохранялась после каждого вторжения врага, особенно в таких городах, как Палермо, Трапани и Мадзара, которые подвергались постоянным, почти ежегодным нападениям либо самих анжуйцев, либо поддерживаемых анжуйцами генуэзских и пизанских пиратов[47]. Насилие в отношении иностранных купцов всех мастей (от нападений на отдельных людей до народных волнений) обычно происходили после каждого вторжения, что, несомненно, пагубно сказывалось на торговле. Эти вспышки были не просто рефлекторными, внезапными нападениями на любую доступную жертву, а скорее выплеском давно копившихся обид. В сознании бунтовщиков торговые привилегии, предоставленные иностранным купцам центральным правительством, отчаянно нуждавшимся в каких-либо доходах, стали явно чрезмерными и фактически легко сравнялись с физическим ущербом, причиняемым действиями воинственных соотечественников этих купцов[48]. В самом деле, нередко мирные купцы из тех самых государств, которые нападали на Сицилию, появлялись в гаванях сразу после того, как налетчики были отбиты или ушли за море, нагруженные добычей. Чувство обиды и недоверия, вызванное этими событиями, явно повлияло на торговые отношения в худшую сторону, как, например, когда каталонский торговый корабль, арендованный фирмой Перуцци в 1328 году, был захвачен разгневанными портовыми чиновниками в Трапани по обвинению в том, что корабль флорентийский, а значит, гвельфский, а значит, враг Сицилийского королевства. Чиновники пожаловались местному королевскому юстициарию, что даже во время войны "многие корабли, принадлежащие генуэзским гвельфам… прибывают в порт… и находятся там по воле короля", загружая свои трюмы сицилийским зерном и пользуясь своими привилегиями. Когда представителю Перуцци отказали в Трапани, он отплыл в Термини, где "многие горожане не желали пускать его корабль, крича, что ему не следует позволять загружаться в их порту". По этому случаю даже муниципальный суд Палермо, обычно всегда готовый польстить королевскому правительству, заявил Федериго протест, что привилегированный экспорт "в последние дни в немалой степени увеличился… настолько, что его вообще никому из нас не разрешают"[49].
Очевидно, что расширение торговых привилегий для иностранных купцов и недовольство этим со стороны сицилийских купцов нельзя напрямую или исключительно приписывать войнам, в которые было втянуто королевство, тем более невозможно количественно или систематизировано оценить пагубные последствия таких событий. Однако такие косвенные последствия войн проявлялись по всей прибрежной Сицилии во второй половине царствования Федериго и значительно усугубляли и без того острую социальную напряженность. Неаполитанский король Роберт, несомненно, понимал, какое пагубное воздействие оказывают на остров постоянные набеги его людей, поскольку он хвастался каталонскому послу Пере Феррандо де Хиксару, что для окончательного краха Сицилии ему достаточно будет "продолжать наносить не сильные но частые удары — как долотом по камню"[50].
Насколько масштабными были разрушения, нанесенные его долотом? Какие катастрофы обрушились на остров и превратили его в "погубленную красоту", о которой повествует Специале? К сожалению, достоверных статистических данных сохранилось мало, а многие из повторяющихся петиций городов о лишениях и страданиях были явно рассчитаны на получение королевских субсидий и, следовательно, вероятно, преувеличивали местные беды, хотя и описывали их со скрупулезной точностью. Однако основная масса свидетельств однозначно указывает на то, что при жизни Федериго произошли изменения весьма драматического характера. Практически каждый аспект сицилийской жизни, от торговой практики и рыночной структуры до брачных укладов, религиозной жизни и социальной организации, в 1337 году значительно отличался от того, что было в 1282 году, и продолжал меняться по мере того, как внутренние проблемы острова усугублялись во время междоусобных войн, последовавших за смертью Федериго. Безусловно, самым ярким и значимым событием стало радикальное сокращение численности населения.
Точные оценки разнятся, но основная картина представляется достаточно ясной: из-за войны, Черной смерти, голода, эмиграции и снижения рождаемости Сицилия за 1282–1376 годы потеряла до ⅔ своего населения[51] с 850.000 до 350.000 человек. Все рассуждения о том, что произошло во время царствования Федериго, должны рассматриваться в этом важном, ужасающем контексте, а все суждения об относительных достижениях и неудачах позднесредневековой Сицилии должны учитывать чрезвычайную проблему, которую это демографическое истощение представляло для острова. Конечно, Сицилия была в этом не одинока, ведь XIV век действительно был, по словам одного историка, "веком испытаний" для всей Европы, но ни одно европейское государство того времени не столкнулось с таким катастрофическим и полным крахом своей демографической базы, как Сицилия — остров, который был довольно малонаселенным даже в лучшие времена[52]. Ущерб, нанесенный этим спадом, ощущался во всех сферах жизни — от сельского хозяйства, которое ответило на создавшееся положение реструктуризацией своих методов производства и сбыта продукции, до церковной администрации, которая испытывала постоянную нехватку кадров на уровне приходов.
Налоговые расчеты 1277, 1283 (неполная запись, только для западной Сицилии) и 1374–1376 гг. подтверждают произошедший упадок. Больше всего пострадал регион Валь-ди-Мазара: численность населения Палермо (город плюс прилегающие районы), всего через поколение после смерти Федериго, упала со 100.000 до 20.000 — 30.000 человек; Корлеоне с 30.000 до 6.000; Кастроново — с 13.000 до 4.000; Шакка — с 8.000 до 5.000; а Калатафими — с 5.500 до менее чем 1.700 человек. Записи Валь-Демоне за 1376 год фрагментарны (данные по Мессине полностью отсутствуют), но сохранившаяся статистика достаточно мрачна: Чефалу потерял более 75% своего населения, с 11.000 до 2.000; Рандаццо с 20.000 до 6.000; а в Ганги осталось всего 1.800 человек из 5.000 ранее там проживавших. В Валь-ди-Ното, который был самым динамичным регионом с точки зрения демографии, поскольку принял большую часть эмигрантов из разоренного Валь-ди-Мазара, зафиксировано наименьшее изменение абсолютной численности: Терранова (современная Джела) обезлюдела с 22.000 до 2.000 человек, население Кастроджованни сократилось с 10.000 до 5.000 человек; зато Ното, Кальтаниссетта, Сиракузы и Модика приросли людьми, соответственно с 4.500 до 6.800, 750 до 3.300, 8.000 до 8.800 и 1.500 до 3.000 человек