День 1-й: отмечали в ресторане, расположенном в Джорджтауне. Владелец ресторана был давним приятелем супруга. Как-то муж вскользь упоминал, что имел доли в некоторых заведениях Вашингтона. Мероприятие в честь нашего бракосочетания было подарком на свадьбу.
Приглашенные со стороны невесты – один человек. Это моя давняя приятельница, на тот момент – единственный человек, кто со слов Джо «не влиял на меня и на наши отношения дурно». Так как супруг торопился со свадьбой, моя мама не успела приехать. На момент нашего знакомства его родителей не было в живых. Гостей со стороны супруга было… много. Некоторые присутствовали на протяжении всего праздника, другие заезжали поздравить и выказать свое почтение. Муж был в прекрасном настроении. Много смеялся и шутил.
Кто-то пошутил о разводе… Джо сказал: «Если жена захочет развода, повезу ее на рыбалку». «Зачем?» – спросила я. Он загадочно улыбнулся: «Камень на шею – и на дно». Крепко обнял меня и прижал к себе. «Очередная азиатская метафора», – подумала я.
Вторая часть мероприятия проходила на крыше одного из заведений в центре города.
Было темно. Шел дождь. Супруг залез на сцену. Он раскинул руки в стороны, а лицо поднял к небу. Он стоял так под дождем и кричал: «Я женааааааааат!»
День 2-й: отмечали в японском ресторане, расположенном в новом современном районе Арлингтона, штат Вирджиния. По уже сложившейся традиции владелец ресторана был давним приятелем моего супруга. А мероприятие было подарком на нашу свадьбу. На этот раз гостей со стороны невесты не было, а гостями со стороны моего мужа были исключительно азиаты – люди, большинство из которых я никогда раньше не видела. Они все были скованны в движениях и сдержанны в словах. Когда гости прибывали, они подходили к столу, где сидели Джо и я, складывали руки у груди ладонь к ладони, пальцы направлены вверх, как при молитве, и кланялись. Некоторые складывали руки таким образом на уровне лба, другие – выше головы. Подобное повторялось, когда гости покидали мероприятие. Как позднее мне объяснили, высоту расположения сложенных рук определяют уважение и статус человека по отношению к статусу супруга. В этот день я поняла, что знаю далеко не все о своем муже. В этот день я поняла, что знаю о нем ровно столько, сколько он позволил мне узнать. В этот день я поняла, что знаю о нем то, что он рассказал мне сам. Я верила, потому что любила. Я хотела верить, потому что связала с ним жизнь…
В этот день он впервые ударил меня. Он ударил меня в присутствии гостей, в присутствии мужчин и женщин. И ни один из этих людей не остановил его, ни один из этих людей не сделал ему замечание. Все деликатно промолчали, выдержали неловкую паузу и продолжили есть и пить «в честь» новобрачных… В этот день он разочаровал меня. В этот день мое сердце дало трещину. В этот день мои мечты о счастливом браке разбились вдребезги. В этот день я увидела равнодушие, хладнокровие и жестокость людей…
Во мне жили вера в Бога и традиции института брака и семьи, и жила любовь к мужу.
Позднее в этот день во мне поселились Прощение и Надежда на то, что это больше не повторится.
День 3-й. День третий мы не отмечали…
Была запланирована и состоялась, только без присутствия новобрачных, коктейль-вечеринка на крыше известного W-Отеля, который расположен в 10 минутах ходьбы от Белого дома рядом с Президентским парком. Из отеля открывается чудесный вид на город.
Безусловно, это был очередной подарок от очередного приятеля.
Конец сентября, 2014 год. Вашингтон, DC.
– Милый, мне так одиноко. Я совсем ни с кем не общаюсь, кроме тебя и моей мамы по телефону. Мне нужны друзья.
– Дорогая, разве я тебе не друг?
– Друг, конечно. Но ты же понимаешь, о чем я говорю, – сказала я с блестящими глазами, которые готовы в любой момент начать ронять слезы.
Чувство боли, одиночества и необходимости поговорить хоть с кем-нибудь о том, что случилось на следующий день после того, как мы расписались, росло с каждым днем. Моя грудная клетка, казалось, была готова дать трещину от напряжения в любой момент. Казалось, что мою шею стягивает колючая проволока. Я все время думала о том унижении и насилии, которые мой муж – человек, который, как я думала, будет любить меня, оберегать и защищать, – сам же и допустил…
– А хочешь собаку? Собака – верный друг, еще и охранник.
«А еще собака не умеет говорить. Ловко придумано», – подумала я.
Руководство тюрьмы предоставило мне психолога, специализирующегося на семейных отношениях. Я рассказала ей почти все про свою семейную жизнь. Не утаила практически ничего, только самое интимное осталось за кулисами. Через пару сеансов я поняла, что она мне не поможет. Потому что после наших сеансов одна из нас постоянно уходила в слезах. И это была не я.
12
Каждый мой день начинается и заканчивается молитвой. Несмотря на все злоключения, я никогда не забываю о Боге. Мои беседы с несчастными девушками открыли мне глаза на мою семейную жизнь в браке. Как я позволяла с собой обращаться. Как я опускала голову, будто в постоянном поклоне. Как я позволяла себе надеяться, что ничего, он изменится, он станет лучше, ласковее, радушнее. Прекратит распускать руки. Но нет. Хватит. Мой муж верил сам и учил меня верить, что у него есть право на каждую мысль в моей голове, на каждую эмоцию, на каждый инстинкт. Он научил меня верить, что он или кто-то из его сотрудников/коллег всегда наблюдает за мной. И из-за этого я привыкла к постоянной слежке. В том числе и за собой. И в моей голове родились сотни жестоких внутренних критиков, которые противоречили или оспаривали большую часть того, что я думала, говорила или делала. Если мы живем с нашими абьюзерами, мы не можем уйти, по крайней мере физически, большую часть времени. Мы вынуждены обращать свое внимание вовне – сосредотачиваться на мельчайших нюансах настроения, голоса, действий обидчиков, чтобы мы могли получить представление об их эмоциональном состоянии и тем самым надеяться сохранить себя в большей безопасности. Мы учимся читать их тон голоса, узнаём, как будет разворачиваться вечер, по тому, как они закрывают дверь. Мы уделяем так много внимания жестоким или нестабильным людям вокруг нас – и мы отвлекаем наше внимание от внутреннего голоса, который знает, на какую доброту и щедрость мы способны. Мы должны… Нет, мы обязаны игнорировать этот голос, если хотим быть в безопасности. Так мне казалось. Мы, жертвы, готовы день за днем терпеть насмешки своих палачей, бесконечно надеясь, что завтра станет лучше. Или, что страшнее, – что мы привыкнем и это уже будет в порядке вещей. Уже не больно. Уже не так больно.
Эти люди крадут наши души, нашу самость, наше «я» и подменяют это своими представлениями, как все должно быть на самом деле. И многие таланты, качества, которые могли бы в нас развиться, втаптываются грязным башмаком все глубже и глубже. И мы медленно истончаемся и становимся лишь тенью прежней личности. Когда в соседних окнах зажигается свет, мы лежим под одеялом и задыхаемся от окружающего мрака. Говорят, что нервные клетки не восстанавливаются. Не только они, не только. Мы тратим наш свет, нашу энергию, обогащая безжалостных палачей, все более утверждаясь в мысли, что причина любой проблемы – это мы сами. У нас не так много времени в этой жизни, и тратить его на подобных людей – значит рубить не сук, а сам ствол дерева, на котором мы обитаем. Каждый день мы строим дом из песка и тумана, его смывает волной уже привычного насилия. Кто-то сдается, кто-то упорно продолжает строить заранее обреченное здание, кто-то отстраняется от всего и устремляется в свою башню из слоновой кости.
Мне пришлось приучать себя верить, чтобы он поверил, что я ему верю. Именно так живут такие, как мы: на пересечении потери и тоски, боли и нужды, истории и будущего, драмы и желания. Выжившие сломлены и кровоточат, разрушены и запятнаны, чувствуют себя виноватыми в том, что с ними случилось, и никогда больше не будут прежними. Я больше не была целым. Он что-то у меня украл. Он разобрал меня на части. Он превратил меня в панцирь, пустой каркас, безмолвное тело. Он разрушил меня и не потрудился собрать заново. Я была будто в трансе. Под гипнозом. Непрекращающийся ночной кошмар, из которого ты не можешь выбраться. Как в тех снах, где тебе нужно бежать, но ноги и тело не слушаются – и ты двигаешься будто в рапиде. И постоянный белый шум на фоне – это мои мысли о том, что я опять сделала или могу сделать не так. Это насилие имеет правила, которым все невольно подчиняются, – мертвая тишина, рыбий крик под толщею воды. Молчать о происходящем должны все: преступник, жертва, свидетели, – тогда шоу будет продолжаться. Мы молчим, и это молчание усиливает нашу изоляцию, углубляет нашу веру в то, что мы единственные, кто когда-либо проходил или когда-либо пройдет через что-то подобное. Мы – какие-то «не такие». Мы отмечены незримой черной меткой. Нельзя, нельзя об этом говорить! А что, если мы заставим людей чувствовать себя неловко? Что, если они не слышат, что мы говорим, и каким-то образом осуждают нас?
И нет никого, никого ближе палача и его жертвы. Но это эрзац-близость, ее извращенная и пластмассовая форма, ибо уязвимы тут только вы. А истинная, подлинная человеческая близость предполагает уязвимость с обеих сторон. Не чтобы знать, как побольнее уколоть, а чтобы знать, как защитить. И надо признать, что бремя жестокого обращения нужно нести не только беззвучно кричащей жертве. Подобное насилие совершается по отношению ко всему сообществу – и все сообщество несет ответственность за то, чтобы узнать и помочь донести эту историю. Это страх. Это привычка. Это зависимость. Это болезнь. И от нее есть лекарство. Но не все люди одинаково сильны, чтобы найти его в себе. Боль не исчезнет мгновенно. Она будет проявляться, воспоминания могут нахлынуть с головой. Но это не страшно. Такова уж наша человеческая горько-сладкая жизнь. Главное – собраться с духом и совершить первый шаг.