Чем брал Иван? Очевидно, самозабвенной, искренней преданностью делу. Человек холостой, он с утра и до отбоя находился среди краснофлотцев. Свою увлеченность историей партии, философией — а он принадлежал к числу людей читающих и думающих — Герасимов стремился передать всем и каждому. И эта искренность, это открытое и щедрое стремление поделиться всем своим запасом убеждений и знаний открывало к нему сердца людей.
С хорошим чувством прислушивался я к советам Герасимова, подмечал его особинки в работе с бойцами.
Из других командиров особенно пришелся мне по душе старшина Женаев. Начинал он у нас старшиной комендоров. Но вскоре из-за нехватки комсостава был допущен к исполнению обязанностей командира огневого взвода. Невысокий, подвижный, улыбчивый, он никогда не повышал голоса. Но его внутренняя уверенность в силе приказа, спокойная, властная твердость цементировали порядок в огневом взводе. Леонид Иванович был старше меня и возрастом, и служебным стажем, и я не считал зазорным мотать на ус то, что было добыто им долгим, трудным опытом.
С Женаевыми мы подружились семьями. Он и его жена Нина были милыми, приветливыми людьми. Часто летними вечерами ходили мы друг к другу в гости. Помню, как Нина домовито накрывала на стол, а Леонид Иванович рассказывал всякие удивительные истории, которые приключались с ним, когда он рос в детском доме. Любил он вспоминать и недавние боевые дела в знаменитом отряде капитана Бориса Гранина — туда он попал с кронштадтских фортов с первых дней советско-финляндской кампании.
Но, конечно же, то немногое свободное время, что выпадало на нашу долю, проходило не только во взаимных визитах. Летом приятно было погулять по острову. Спокойная и величественная красота здешней природы не могла не трогать сердца. Гранитные скалы соседствовали с вековыми соснами, а рядом небольшие полянки зеленели высокой сочной травой, осыпанной белым пухом одуванчиков. Грибов и ягод мы набирали полные корзины. А какие уловы приносила рыбалка! Те же, кто не увлекался его, совершали трехкилометровые марши в деревню Саремпя, где обосновались настоящие рыбаки.
Вечерами подолгу не стихали бои на волейбольной площадке. В краснофлотской столовой репетировала самодеятельность. Там же каждую неделю показывали кинокартины. Несколько раз к нам даже приезжали артисты из Ленинграда.
Изо всех этих деталей складывался наш быт. Такая жизнь была мне вполне по душе. Ведь я и не настраивал себя на жизнь в большом городе. Еще в училище я понял, что это не удел берегового артиллериста.
Второе лето на Бьёрке мы встречали заправскими островитянами. Впрочем, наше островное положение ощущалось разве лишь в том, что центральные газеты к нам поступали на третий день, а флотская — «Красный Балтийский флот» — на четвертый. Летом их привозили с материка, то бишь из Койвисто, на катере, зимой — на грузовике или на санях по льду замерзшего Бьёрке-зунда.
Однажды на санях в Койвисто пришлось добираться и нам — мне, Вере и нашей грудной еще Сашеньке. Ехали мы в Выборг, на смотр художественной самодеятельности. Вера там пела, декламировала. Несколько дней, проведенных в Выборге, оставили массу впечатлений, их хватило до самого лета...
Так вступали мы в памятный июнь. Где-то на западе гремела война, у наших границ сгущалась тревожная атмосфера. Но мы всерьез не ощущали реальности этой тревоги. Слишком уж все это было далеко от обыденности нашего островного бытия. Мы жили и работали для того, чтобы стрелять из орудий, причем стрелять хорошо, метко. Мы воспитывали людей в готовности отразить любую вражескую провокацию (какую именно — этого мы четко себе не представляли). И, казалось, еще не год и не два будем упражняться в артиллерийском искусстве, прежде чем вместо учебных болванок придется дослать в орудия боевой снаряд и заряд.
Слишком далеко за пределами лейтенантского кругозора происходили грозные события. Думалось, что и на этот раз они обойдут наше государство стороной, что не посмеют империалисты поднять руку на страну рабочих и крестьян. Залогом тому — боевая мощь Красной Армии, Красного Флота.
Пока же больше всего нас волновала зачетная стрельба по морской цели, которая должна была состояться 12 или 13 июня. Готовились мы к ней долго и основательно.
Утром в день стрельбы к нам в городок приехали комендант Выборгского укрепленного сектора Владимир Тимофеевич Румянцев и военком сектора Иван Иванович Величко. Полковник Румянцев пользовался на Балтике известностью и уважением. Был он человеком большой военной культуры, всесторонне эрудированным. Высокий, крупный шатен с правильными чертами лица, он располагал к себе спокойной доброжелательностью. С младшими Владимир Тимофеевич держал себя по-отечески, замечания предпочитал делать в форме товарищеских советов. Надо ли говорить, что каждое его слово мы старались поймать на лету.
В сопровождении капитана Крючкова полковник обошел городок, осмотрел казарму. Несколько раз он останавливался и заговаривал с краснофлотцами и сержантами. Те охотно вступали с ним в беседу.
— Как живете, островитяне, не скучаете? — спрашивал он.
— Нет, товарищ полковник, скучать нам некогда — все тренировки, учения, ну и волейбол, конечно, самодеятельность...
— Значит, хорошие у вас командиры. Так ведь и должно быть.
— А вот картины нам все старые показывают!
— Ну, это дело поправимое. Товарищ Крючков, запишите...
Осмотром комендант, кажется, остался доволен. Дав какие-то указания командиру дивизиона, он резюмировал:
— Порядок у вас, что называется, флотский. За это спасибо. А теперь посмотрим, на что вы способны в деле.
И разносится над городком гулкий звон рынды — так по-морскому называют у нас колокол. Бойцы разбирают винтовки, противогазы и мчатся к огневой позиции. Бегу и я. Сердце бьется учащенно. Стрельба — праздник.
Стрельба — экзамен. Эх, не оплошать бы! Звук рынды возбуждает, заставляет бежать быстрее.
Вот и вышка. Пулей взлетаю по крутым маршам трапа в свою «скворешню». Тут уже все на месте — и помощник управляющего огнем, и телефонист, и артэлектрик. Над головой, на площадке шестиметрового дальномера, слышен топот. Значит, и дальномерщики на месте.
Телефонист громко повторяет принятие доклады:
— Третье орудие к бою готово!.. Первое готово!.. Второе готово!..
Развернув стереотрубу, вижу приближенный двенадцатикратным увеличением белый парусиновый прямоугольник большого корабельного щита. Его тянет на длинном буксире низкобортный тральщик. Командую:
— По крейсеру!..
Дальномерщик выкрикивает дистанцию. Помощник управляющего называет выбранные из таблицы цифры. Решаю задачу на устный счет: складываю в уме и вычитаю. Итог готов:
— Прицел сто двадцать, целик пятнадцать! Снаряд практический, заряд уменьшенный!
Как эхо раздается голос телефониста:
— Прицел сто двадцать, целик пятнадцать!..
Оторвавшись от стереотрубы, бросаю взгляд вниз, туда, где метрах в шестидесяти стоят орудия, хотя и знаю, что за зелеными шапками деревьев их не видно — просматривается лишь часть третьего дворика.
— Орудия зарядить! Поставить на залп... Залп!
Из-под зелени высвечиваются пронзительно-желтые языки пламени. Грохот и тугой толчок воздуха достигают амбразуры. В стереотрубу видно, как над водой поднимаются и секунд пять неподвижно стоят три белых султана — всплески. Черт возьми, все три всплеска левее задней кромки щита! Ничего, сейчас введем корректуру:
— Вправо пять! Залп!
На этот раз всплески вырастают на фоне щита. Порядок!
— Уступ больше два!
Один за другим, с интервалом в двенадцать секунд, гремят три залпа. Щит захвачен в вилку. Залп. Ура! Накрытие! Теперь можно лупить по щиту, не меняя прицела. В такие минуты забываешь, что «крейсер», по которому ведется стрельба, ползет с черепашьей скоростью, раза в четыре уступающей скорости настоящих крейсеров. И что на площадке рядом со «скворешней» стоят строгие экзаменаторы — Румянцев, Величко, Крючков. Не передать словами азарт боя пусть учебного, но все-таки боя! И каким обидно-преждевременным кажется доклад помощника:
— Боезапас израсходован.
Да, десять залпов, отведенных на стрельбу, выпущены по цели. И, кажется, небезуспешно. Несладко пришлось бы противнику, попытавшемуся прорваться к Выборгу, если б заговорили все наши батареи, перекрывающие своими секторами огня дальние и ближние подступы к порту! Это мне представилось в тот момент особенно отчетливо.
Спускаясь с вышки, я чувствовал себя, как спортсмен, закончивший труднейший поединок и выложившийся до конца. Его, даже если он не добился победы, не за что упрекнуть. Он сделал все что мог, и сознание этого приносит ему чувство удовлетворенности.
А тут, как оказалось, победа была достигнута полная. Когда пришло сообщение от третьей группы записи — моряков, наблюдавших стрельбу с буксира и точно фиксировавших падение каждого залпа, я доложил полковнику:
— Товарищ комендант, двести двадцать восьмая батарея стрельбу выполнила. Пропусков и осечек нет. По данным третьей группы, достигнуто четыре прямых попадания.
Владимир Тимофеевич Румянцев произвел предварительный разбор стрельбы с командным составом батареи. Оценка обещала быть самой высокой. Потом он приказал мне построить всех наших артиллеристов.
— Товарищи краснофлотцы и сержанты, — обратился к ним комендант, — мне было приятно узнать, что ваша батарея — крепкий боевой коллектив с высоким политико-моральным состоянием, что за последние три месяца у вас не было нарушений воинской дисциплины. В том, что это действительно так, меня убедила ваша дружная, согласованная работа во время стрельбы. За успешную стрельбу объявляю всему личному составу батареи благодарность!
— Служим Советскому Союзу! — прокатилось над городком.
И удачная стрельба, и благодарность коменданта сектора подняли у всех настроение. Со смехом, с шутками банили краснофлотцы пушки, очищая каналы стволов от порохового нагара. Мне же пришлось заняться составлением отчета о стрельбе — делом весьма трудоемким. Вдобавок на меня возложили обязанности начальника штаба дивизиона, уехавшего в отпуск.