Все это очень быстро промелькнуло в голове, и взволнованным, как мне самому показалось, голосом я скомандовал:
— Кто желает бить врага в морской пехоте, два шага вперед, шагом... марш!
Вместе с невероятным облегчением я ощутил комок у горла: весь строй сделал два шага вперед. Какими же замечательными ребятами были наши бойцы! Эти два безмолвных шага убедительнее любых речей сказали и о патриотизме, и о политической сознательности, и о готовности к самопожертвованию.
— Благодарю за службу, товарищи краснофлотцы а сержанты! — от души вырвалось у меня.
— Служим Советскому Союзу! — дружно грянуло в ответ.
О том, как воюет морская пехота, наши артиллеристы знали по рассказам Женаева. Да и в газетах, и по радио все чаще упоминалось о героизме пехотинцев в матросских тельняшках. Всем сердцем я ощутил: люди рвутся в бой!
— Нелегкая выпала нам с Герасимовым задача: отобрать двадцать человек из почти двухсот желающих. Через два часа список был готов. А на следующее утро батарейцы собрались на короткий митинг. В небольшом выступлении Герасимов напомнил о подписанном К. Е. Ворошиловым, А. А. Ждановым и П. С. Попковым обращении к воинам и населению Ленинграда от 20 августа, где говорилось о смертельной опасности, нависшей над колыбелью Октября.
— Наша задача на острове и на материке состоит в том, — сказал он, — чтобы не допустить продвижения врага на Карельском перешейке к городу Ленина.
По словам, жестам, взглядам людей можно было прочесть: задача понята и принята всеми — и теми, кто уходил, и теми, кто оставался. Каждый полнее ощутил сопричастность к грозным событиям и сделал для себя единственный выбор: стоять на смерть, до последнего там, где это нужнее всего.
Добровольцы отбыли на материк. А через день в составе сводного полка морской пехоты они вступили в трехдневный ожесточенный бой с десантом противника, высадившимся на полуострове Лиханиеми — длинной, узкой полосе земли, протянувшейся от Койвисто на северо-запад.
В те же дни мы распрощались с нашими семьями.
Тревога о женах и детях, живших с нами на Бьёрке, не оставляла нас с первых дней войны. Как быть с ними? Оставаться им на острове или уехать? И если уехать, то куда? Понятно, что нервничали и сами женщины. Поддержать в женах бодрость духа, успокоить их нам было не просто — слишком редко приходилось наведываться домой. Долю этих забот принял на свои плечи комиссар дивизиона Валентин Яванетаевич Гонеев. Несколько раз он собирал наших жен, беседовал с ними.
Батальонный комиссар Гонеев был человеком заслуженным. В недавней войне с Финляндией он сражался в лыжном отряде. О том, как показал он себя в боях, красноречивее всего говорил орден Красного Знамени — не частая по тем временам награда. И авторитет комиссара был высок не только в дивизионе, но и среди наших жен. В их глазах он был окружен ореолом боевой славы и житейской мудрости — Валентин Яванетаевич был старше каждого из нас. Его серьезное скуластое лицо с узким разрезом глаз дышало спокойствием и внушало доверие. Когда загремели бои на выборгском направлении, комиссар первым поставил вопрос об эвакуации семей с острова. Он был честный и заботливый человек.
Семьям нашим повезло. Едва катер доставил их до Койвисто, к станции подошел последний поезд, идущий из Выборга на Ленинград. Словом, они успели проскочить. Вера с Сашенькой, которой был всего годик, добирались к моим родным, до Казани, целый месяц. А в нашем городке осталась единственная женщина — военфельдшер батареи Катя Попова, которая с первых военных дней прибыла к нам по мобилизации.
29 августа пал Выборг. Штаб сектора к этому времени перебрался в Койвисто.
Форпост нашего дивизиона — шестидюймовая батарея на дальнем острове Тупурансари — уже вступил в бой, ведя огонь по противнику на материке. Неприятель отвечал. С наблюдательных постов, расположенных на северном побережье Бьёрке, теперь днем и ночью были слышны раскаты артиллерийских залпов, видны зарницы орудийных вспышек. Враг вел наступление на Койвисто.
В эти дни, о чем бы ни заговаривали бойцы, все сводилось к одному: выстоят наши на материке или пропустят фашистов через Карельский перешеек к Ленинграду? По нескольку раз нас предупреждали с командного пункта дивизиона: быть готовыми к открытию огня. Но боевой задачи все не поступало. И бойцы у орудий ворчали: «Кормят нас одними разговорами, а настоящей работы не дают». Действительно, противник был где-то рядом, судя по всему, в пределах досягаемости нашего огня. Так в чем же дело?
Не только рядовым бойцам, даже мне трудно было в полной мере понять, как нелегко приходилось в той обстановке командованию дивизиона. Оно ведь не знало точного взаиморасположения наших и неприятельских сил, непрерывно меняющегося, непостоянного. Взаимная информация между нами и сухопутными частями еще не была как следует организована. Наблюдательные посты на Бьёрке не могли увидеть полной картины того, что происходило на материке. Да и корректировочных постов в боевых порядках наших войск мы не имели.
На рассвете 30 августа я подремывал на своем КП — в «скворешне». Утро занималось серое, пасмурное. Черные на светлом фоне неба макушки сосен постепенно приобретали свой естественный зеленый цвет. Прохладным ветерком потянуло в амбразуру. Требовательный телефонный звонок мгновенно взбодрил нас. Командир отделения телефонистов Муравьев протянул мне трубку:
— Товарищ лейтенант, командир дивизиона!
«Наверное, опять предупреждение о готовности»,- мелькнула мысль. Но первые же слова, произнесенные Крючковым, прогнали остатки дремы:
— Мельников? В направлении к Муурила движется колонна противника. Запиши координаты... Записал? Повтори... Так. Рассеять огнем колонну! Расход тридцать шесть снарядов. Ясно?
Наконец-то! Командую:
— К бою!
Гудит, звенит рында. В «скворешню» вваливается запыхавшийся Клементьев. За ним — артэлектрик. Все сосредоточены и возбуждены. Настал час нашего первого боя. Да, для артиллеристов стрельба — это бой. Порой не менее яростный и ожесточенный, чем атака в пешем строю. Что из того, что зачастую они даже не видят противника? Он и невидимый может обрушить на них ответный шквал огня. А они не имеют права укрыться, вжаться в землю. Одни из них, несмотря ни на что, должны без устали производить заученные движения в заданном темпе, другие безошибочно вести математические расчеты, не отвлекаясь, не позволяя себе поддаваться чувству страха...
Мне совершенно ясно представляется, как на невидимых из «скворешни» двориках краснофлотцы сноровисто изготавливают орудия к стрельбе, как задорно выкрикивают комендоры: «Замковый к бою готов!.. Наводчик готов!..» И правда, раньше, чем истекают все мыслимые, нормативы, командиры орудий докладывают на КП о готовности к бою.
Нет, не по ;крейсеру и не по эсминцу наша первая боевая стрельба. Но хоть цели не видно, она не становится от этого менее реальной и осязаемой. И мне кажется, что до комендоров доносится вся ненависть, вложенная в команду:
— По фашистской колонне!..
Слившись со своими сиденьями, наводчики крутят маховики, направляя стволы по заданному азимуту, поднимая их на нужный угол возвышедия. Кажется, впервые в жизни произношу:
— Снаряд осколочно-фугасный! Заряд боевой!
Бойцы досылают боевые снаряды и заряды в каморы орудий. Замковые Кулинкин, Савин и Китаев всем телом наваливаются на рукоятки. И тяжелые замки, лязгнув, в три такта уходят в черный зев зарядных камор, разворачиваются, накрепко запирая их. Все это представляется так четко, будто я стою на огневой позиции,
— Беглый огонь, поорудийно, темп пятнадцать секунд!.. Первому орудию огонь!
Артэлектрик давит кнопку ревуна. Наводчики первого орудия, услышав его протяжный, хриплый звук, нажимают педали. Ствол пушки выплескивает желтое пламя и гром. Вздрагивает «скворешня», качаются макушки деревьев. Началась стрельба!
Через пятнадцать секунд — ревун, гром... Еще раз. Еще раз... Минута четыре снаряда. Минута — четыре снаряда. Восемь минут тридцать секунд:
— Дробь!
Смотрю на лица Клементьева, Муравьева: с них медленно сходит возбуждение. На лбу у обоих — капельки пота. А ведь им не приходилось выполнять физической работы.
— Ну, елки с палкой, кажись, неплохо сработали, — улыбается Сергей Сергеевич и застегивает верхнюю пуговицу кителя.
За последние недели он заметно изменился — вошел полностью в курс дела, восполнил пробелы в своей артиллерийской подготовке, избавился от многих штатских привычек. Но сейчас он похож на студента, свалившего каверзный экзамен. В радости своей Клементьев очень непосредствен.
Звоню на командный пункт дивизиона, докладываю Крючкову:
— Боевое задание выполнено. Израсходовано тридцать шесть снарядов. Осечек и пропусков нет.
— Молодец, Мельников, спасибо, — отвечает комдив.
— А насчет результатов что-нибудь слышно? — деликатно осведомляюсь я.
— Ты же знаешь, что с армейцами у нас связь только через сектор. А сектору сейчас не до нас.
Да, это так. Стреляли по площади. Может быть, нам и не доведется узнать, какой ущерб мы нанесли врагу. И все-таки настроение праздничное.
Звонит Герасимов. С начала стрельбы он был на огневой позиции — там, где все эти дни он проводит большую часть своего времени. И у него тот же вопрос от имени всех артиллеристов. Объясняю, как обстоит дело.
Говорю, что ущерб противнику мы наверняка нанесли и что в таких условиях успех нашей боевой работы надо оценивать по тому, как выдерживали мы темп стрельбы, насколько хорошо обслуживали люди материальную часть. А с этим у нас все в порядке. Командир дивизиона доволен.
Когда я спускаюсь на огневую позицию, парторг батареи Байдуков подходит ко мне:
— Жаль, мало постреляли, товарищ лейтенант. Но все-таки душу отвели. А как вы думаете, товарищ лейтенант, хоть на несколько минут фашистскую колонну мы задержали?
— Несомненно, и даже не на несколько минут, а побольше.