— У Марьяны была полностью законная лицензия. Теперь её нет. Почему?
За годы службы мэр убедился, что властелин не отступает, методично-упорно-неутомимо двигается к цели, и всё же…
— Это такие мелочи, не стоящие вашего внимания, — лепечет мэр, ёрзает в кресле. — Давайте обсудим ваше бракосочетание, возможно у вас есть поже…
— Почему у Марьяны нет лицензии?
Голос светлого властелина не повысился ни на полтона, он стоит в прежней позе и столь же равнодушно взирает на мэра, но именно это нечеловеческое спокойствие, эти безразличные ко всему голубые кристаллики глаз в окружении чёрного, ужасают мэра так, что пот градом катится с седых висков, стекает по морщинкам щёк, и спазм сдавливает горло.
Не отвечать нельзя. Невозможно. Слишком страшно — до дрожи в коленях, до позывов в мочевом пузыре, до тошноты.
Светлый властелин всегда стоит на страже закона, его невозможно подкупить или смягчить. Зубы мэра постукивают.
«Мне конец, если Марьяна опровергнет моё объяснение», — эта мысль сотрясает все его внутренности, почти останавливает сердце: сейчас он всё равно, что перед воронкой урагана, окажешься чуть ближе — и засосёт, перемелет, раздавит. Взгляд мэра обращается на стеллажи, на папки документов, и онемевший язык приходит в движение:
— Она нарушила закон. Совсем немного, — дрожащий голос с каждым словом становится твёрже. — Я не хотел говорить, портить торжество…
Зная педантизм светлого властелина, на случай вопросов мэр запасся подложными уликами против Марьяны, да только светлый властелин будет общаться с ней так близко, что обман может вскрыться в любой момент. Кровь отливает от лица и сердца мэра, представившего последствия. Он спешно пытается отговориться:
— Это мелочь, пустяк. Пустяк, поверьте, красивым женщинам нужно прощать пустяки.
Это сработало бы на человеке, но только не на властелине:
— Что? Как? При каких обстоятельствах?
Поёрзав, мэр указывает на стену:
— То дело узенькое с чёрной полосочкой и её именем.
Сам подойти к стеллажу он не сможет — поджилки трясутся. Его лихорадит, и чтобы зубы не стучали, приходится стиснуть челюсти.
Достав указанную папку, светлый властелин открывает её и читает.
«Только бы пронесло, только бы пронесло, — мысленно повторяет мэр, а когда в живот прихватывает, чуть не стонет: — Да не так пронесло».
Выражение лица светлого властелина не меняется, но мэр чувствует, как невидимый убийственный ураган надвигается, втягивает его в смертоносную воронку.
Светлый властелин захлопывает папку и сжимает её ладонями. Не шевелится.
Мэра бьёт крупная дрожь. Прощаясь с жизнью, он зажмуривается: оглушённый испуганным стуком сердца, готовый броситься в ноги властелину и покаяться во всём, хоть и знает, что на того мольбы не действуют — никогда-никогда-никогда никого он не щадил. Вдруг его охватывает надежда: «А что, если властелин так разочаруется в Марьяне, что откажется даже говорить с ней? Что, если прикажет её наказать: он же всегда исполняет закон, он не свяжется с преступницей! И не будут они общаться, и ложь никогда не вылезет наружу!»
Лицо мэра светлеет, он разворачивается, ожидая приказа об аресте, сообщения, что в полдень никакого бракосочетания не будет.
— Считай, что этого нарушения не было, — тихо произносит светлый властелин.
От неожиданности, почти не узнав его голоса, мэр во все глаза смотрит на властелина. Больше ничего не сказав, тот выходит.
Проходит минута, другая, и пять минут, а мэр всё не может осознать случившееся, приоткрывает и закрывает рот. Ураган отступает? Пронесло?.. А потом накатывают более приземлённые мысли: «Это что… он что… светлый властелин пошёл на нарушение закона? — не верит мэр. — Нет, этого не может быть: для него закон священен, наверное, он пошёл ей всё высказать, и тогда вскроется правда. И тогда мне конец».
Зубы его опять выстукивают бешеную дробь. Но проходит ещё несколько минут, проходит полчаса, а светлый властелин не возвращается, и сердце мэра перестаёт леденеть от каждого шороха.
Вытаращенными глазами уставившись перед собой, мэр неуверенно спрашивает себя: «А что, если светлый властелин просто уничтожил документы? Нет дела — нет нарушения…»
Мэр нервно усмехается: это невозможно, ведь он помнит всё время правления Октавиана, его упорную, убийственную, страшную для всех хоть немного нечестных на руку неподкупность, его неспособность посочувствовать даже тем, кто преступил закон от отчаяния. Он был самым страшным судьёй, преступники вешались на поясах, разбивали головы о стены, откусывали себе языки, лишь бы избежать его страшного взгляда и безжалостного приговора по всей строгости закона. Светлый властелин не уничтожит улики, всегда накажет преступника.
Но ведь сейчас он нарушил закон…
Светлый властелин — это ужасное, чужое, всесильное существо, страшное, но хотя бы следующее писаным законам, а потому в некоторой степени предсказуемое и понятное, от которого хоть известно, чего ожидать, вдруг… поступает так, как не должно было поступать.
От ужаса у мэра волосы на голове шевелятся: как теперь жить? Чего от властелина ожидать? Можно ли хоть что-то в его поведении просчитать заранее?
— Не мог он нарушить закон, — точно заговор, повторяет мэр вслух и поднимается. — Не мог нарушить…
А штаны у него во время разговора со светлым властелином всё же намокли.
Ллос просто душка: опомнившись, он помогает мне выбрать и вместе со служанкой ушивает чёрное бархатное платье со скромным вырезом. Все запасы чёрных кружев мы изводим на шлейф, фату. Остаётся даже на пышные воланы поверх узких рукавов, на украшение декольте и по низу подола. С букетом и венком сложнее: приходится срочно перекрашивать цветы чернилами и для венка сделать специальное ложе, а под цветы — бумажный кулёк (и тут Ллос проявляет выдумку и вырезает по краям орнамент), чтобы чёрные капли на меня не потекли.
Он даже выдаёт мне свежие краски, чтобы я могла подвести глаза. Для пущего эффекта и губы крашу чёрным — чтобы сразить светлого властелина наверняка.
Мне кажется, зря Ллос выбрал работу с родственниками умерших, ему надо было устроиться в магазин одежды или организовать швейную мастерскую: он столько всего знает о тканях: их качество, как они ведут себя после шитья, как сочетаются друг с другом и о правильном уходе за ними, о покрое разных костюмов и платьев, правда, последнее больше в ключе как будет смотреться на лежащих, но какой умелец!
А какая выдержка: ни единого возражения по поводу того, что я одеваюсь в неподходящем месте.
Когда я возвращаюсь из подсобной комнаты во всём великолепии чёрного облачения, Ллос оглядывает меня и задумчиво тянет:
— Вы самая прекрасная невеста из всех, кого я встречал.
К щекам неожиданно приливает кровь.
— Спасибо, — нервно сжимаю букет. — А вы… вам бы не с мёртвыми, мне кажется, у вас талант к шитью и… не зарывали бы вы свои способности, в мире так много прекрасных тканей, не только чёрных.
— Это наследственное дело, — польщёно отзывается Ллос. — Но спасибо за столь высокую оценку моих качеств.
— Счёт пришлёте светлому властелину.
— Обязательно, — кивает Ллос. — Вам вызвать экипаж?
Ох, об этом совсем забыла! Привыкла ходить на своих двух, а тут вдруг экипаж…
— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — улыбаюсь я. — Интересно, сколько сейчас времени…
Он вытаскивает из внутреннего кармана настоящее сокровище — механические часы.
— Половина двенадцатого.
Сердце леденеет: в двенадцать я должна быть в мэрии, а если Жор не успеет?
— Поторопитесь, пожалуйста.
Меня прошибает холодный пот: нужно время, чтобы поймать экипаж, доехать до ворот, вернуться в центр…
Едва Ллос открывает дверь, на нас обрушивается гвалт толпы.
Вся улица запружена народом. И экипажами. Многие из них пусты, и в пустых запряжены то белые кони, то чёрные, а то и оба цвета, и их возницы заглядывают поверх головы Ллоса. Самый смелый выкрикивает:
— Почту за честь доставить невесту светлого властелина в мэрию!
Как быстро распространяются слухи. И ведь некоторые, видимо, по адресу догадавшись о моей задумке, прибыли именно с чёрными лошадками.
— Удачи вам, — Ллос с поклоном пропускает меня на улицу.
Люди… удивлены, но не так, чтобы сильно. Переглядываются, перешёптываются.
— …так ведьма же…
— …говорил же, в чёрном будет…
— …ну, наверное, так и надо…
— …интересно, что подумает жених…
Ужасное подозрение, что и на светлого властелина мой вид не произведёт отпугивающего эффекта, всё крепче обосновывается в моей дрожащей от страха душе.
Ну, ничего, есть чем его ещё напугать, главное, чтобы у Жора получилось.
Подхватив шлейф, забираюсь в ближайшую ко входу коляску с двойкой чёрных лошадей и командую:
— К воротам на ведьмину деревню.
— Зачем? — оглядывается дородный возница. Он выглядит слишком сыто и ухожено для своей работы. Может, какой-то горожанин решил понаблюдать за торжеством с первого ряда?
— За подарком для жениха, — самым сахарным голосом отзываюсь я… и невольно оглядываю толпу, нет ли среди них Рейнала. Нет…
— Хех, — возница поднимает хлыст и зычно вскрикивает: — Дорогу невесте светлого властелина!
И, о чудо, плотная толпа расступается, откатываются прочь экипажи. Кажется, у меня есть все шансы успеть.
За быструю поездку к воротам у меня чуть сердце не выпрыгивает от тревоги, но Жор ждёт на дороге аккурат за пределом Окты. Издалека кричит:
— Получилось!
Я высматриваю мостовую вокруг него, но не замечаю того, что просила… Жор лапой машет в сторону.
И по команде из-под крылец Наружного города, из переулков, с крыш, выкатываются шевелящиеся, прыгающие, пищащие тёмные волны: мыши, крысы, жабы, пауки, жуки. Их сотни, нет, тысячи, они покрывают собой всю дорогу, и слёзы умиления закрывают обзор.
Взвизгнув, возница кубарем скатывается с повозки и, не оглядываясь, бросается прочь.