— Анна Николаевна, — громыхает возле двери.
Явился.
— Почему такое небрежное отношение к пациентке? — Добрынин быстро проходит вперёд и останавливается рядом с кроватью. — Мне поступило заявление на хамство персонала и отсутствие реакций на жалобы. Позвольте вам напомнить, Анна Николаевна…
— Секунду, Никита Сергеевич, — озарённая внезапной догадкой, я перебиваю мужчину. — Татьяна Ивановна, — поворачиваюсь к пациентке, — что вы ели на ужин?
— На ужин? — женщина внезапно опускает глаза и бурчит: — Что было, то и ела.
— А конкретнее? — не отстаю, потому что узнала, наконец, запах.
— Да лапшу ей сын принёс, — раздаётся голос с кровати напротив, там лежит ещё одна пожилая женщина, — вон же пахнет как.
— Какую лапшу? — хмурится Добрынин.
— Вьетнамскую, я полагаю? — внимательно смотрю на Колоскову, которой, вообще-то, показана определённая диета. И уж точно ничего острого, жирного, жареного и солёного.
— А что мне, голодом тут у вас лежать? — взрывается пациентка. — Хамят, не лечат, ещё и кормят чем попало!
Добрынин, сузив глаза, смотрит сначала на пациентку, потом на меня.
— Татьяна Ивановна, я скажу медсестре, она даст вам лекарство от изжоги, — я говорю спокойно и негромко, именно такой голос лучше всего действует на людей. — Мы хотим, чтобы вы поправились, но для этого вы должны нам помочь. Сейчас вам больше всего подходит именно больничный стол. Я передам вашему сыну, что не стоит приносить вам еду, которая будет раздражать желудок.
Колоскова фыркает и отворачивается. Похоже, конфликт исчерпан, и мы с Добрыниным выходим из палаты. Я поворачиваюсь к нему и только открываю рот, как слышу:
— Что за бардак вы тут развели?
У меня просто глаза на лоб лезут. Смотрю на начальство молча — я не ослышалась?
— Почему вы не следите за своими пациентами? — рявкает Добрынин. — Я должен тратить своё время на изжогу? — последнее слово он произносит настолько кислым тоном, что у меня самой чуть изжога не начинается. — Почему при поступлении вы не объяснили пациентке, чем чревато для неё нарушение диеты? Мне что, ходить по палатам и лекции читать?!
От дурацких обвинений, да ещё и высказанных в таком тоне, я теряюсь, а Добрынин продолжает:
— У вас, кажется, хирургическая специальность, м-м? Так какого… вы рассусоливаете с пациентами?
Хватаю ртом воздух, не в состоянии ответить.
— Так вот, Анна Николаевна, вы никогда не станете хорошим хирургом, — губы мужчины кривятся, голос холоден, — если продолжите так сюсюкать. Все эти ваши женские заморочки и слабости в хирургии не пройдут, — он небрежно жестикулирует. — Хирургу нужны железные нервы и крепкая рука! А с вашими данными идите вон терапевтом в поликлинику, или педиатром, детей взвешивать в день здорового ребёнка!
— Как вы смеете?! — сорвавшись, подскакиваю ближе, шиплю ему прямо в лицо. Он… он… сволочь! Да я всю жизнь положила, чтобы добиться того, что имею сейчас!
Мы оказываемся непозволительно близко. Дышим одним и тем же воздухом. В его глазах вдруг что-то вспыхивает — зрачок расширяется, я вижу своё отражение, и в ту же секунду мужчина резко отшатывается назад.
— Я всё сказал! Если хотите продолжать работать в моём отделении, докажите свою полезность!
Уже, значит, в «его» отделении! Да уж. Смотрю на удаляющуюся от меня фигуру, наполняясь мрачной решимостью. Хочет доказательств? Будут ему доказательства!
Шесть месяцев проверок. Шесть месяцев доказательств. На меня кричат, меня провоцируют и обвиняют во всех грехах, а я молчу, стиснув зубы. Хватит, выступила уже в первый день. Надо признать, несмотря ни на что, работать с Добрыниным — большая удача. Я многому научилась и учусь ежедневно. Вот только характерец у него…
Тщательно моя с мылом и щётками руки, гадаю, зачем зав позвал меня первым ассистентом на такую в общем-то несложную операцию, как стентирование. Под местным наркозом ведь, да и вообще…
Помывшись сами и подготовив пациента — пожилого мужчину — мы с анестезиологом и операционной сестрой замираем, ожидая главного хирурга.
Добрынин заходит в операционную и кивает мне.
— Выполняйте.
Я поднимаю брови в немом вопросе.
— Ну, что смотрите? Начинайте!
Ну ладно, желание начальства — закон. Смотрю на анестезиолога, тот кивает — пациент под седативными.
— Работаем.
Выдох. Прокол стенки сосуда, вхожу в бедренную артерию, ввожу катетер. Через вену пациенту поступает контрастирующий раствор, и я сразу замечаю на мониторе нужный мне отрезок коронарной артерии.
— Вижу участок сужения.
Сегодня на операции нет интернов, заглядывающих через плечо, но я по привычке проговариваю все свои действия. Аккуратно продвигаю катетер по кровеносному руслу. Добравшись до нужного места, устанавливаю стент — всё проходит без сучка, без задоринки.
Операцию заканчиваю через сорок минут. Анестезиолог Володя показывает мне соединённые кружочком большой и указательный пальцы — всё ОК! Смотрю на Добрынина, который никак не комментировал мои действия. Он равнодушно кивает, разворачивается и выходит из операционной. Не то чтобы я чего-то ожидала… но мог хоть слово сказать! Хотя чего это я… Передёргиваю плечами — хоть и натренировала выдержку, всё равно немного обидно.
После операции, размывшись, сразу иду писать протокол. Я и раньше не затягивала с этим, а за последние три месяца сделала своей привычкой — чтобы Добрынин ни к чему даже подкопаться не мог.
— Аннушка, любовь моя! — подкатывает ко мне сбоку Володя. — Когда ты уже согласишься со мной поужинать, а?
— Так пойдём, поужинаем, столовка работает ещё, — смотрю на часы, — Вов, вообще-то время обеденное.
— Эх ты, — машет на меня рукой Володя.
— А-а, ты о том ужине, который с перспективой перейти в горизонтальную плоскость? — ехидно тяну, скидывая со своего плеча ладонь анестезиолога. — И не надейся, Вов! Моё имя ты в свою бальную книжечку не запишешь!
— Очередной отказ, — прижимает к груди руки этот паяц. — И как я жив до сих пор?
— Вон, Верочку пригласи на ужин, она точно пойдёт, — открываю дверь ординаторской.
— Она — не ты! Да и потом, она сохнет по нашему… Эх! — я бью локтем Володе в живот, чтобы он успел заткнуться — в ординаторской обнаруживается сердитый Добрынин.
— Анна Николаевна, где вы ходите?
Ну, началось… может, он уже что-нибудь новое придумает?
— Идёмте! — Добрынин резко проходит мимо меня.
— Куда? — да, очень умный вопрос.
— Вы ведь ещё не заполнили протокол операции? — останавливается и вперяется в меня взглядом тёмных глаз.
— Сейчас сяду заполнять, — пожимаю плечами.
— Ну вот и идёмте!
Переглядываемся с Вовкой, он делает недоумённое лицо, а я, сдержав вздох, подхватываю бумаги и иду следом за начальством.
— Садитесь, Анна Николаевна, — Добрынин показывает на стул напротив своего рабочего стола в кабинете — точнее даже, двух столов, расположенных буквой П.
Сажусь, раскладываю документы и поднимаю глаза.
— Что я должна делать?
— Пишите!
— Что писать?
— Протокол, — зав смотрит на меня хмуро.
— Никита Сергеевич, — спрашиваю осторожно, — есть какая-то причина, почему я должна делать это здесь, в вашем кабинете?
— Я перед вами что, отчитываться должен? — Добрынин заводится с пол-оборота, и я, быстро заткнувшись, склоняюсь над бумагами. — Здесь никто вас не будет отвлекать от работы, — вдруг звучит мрачное объяснение.
— Я поняла, Никита Сергеевич, — говорю, не отрывая взгляда от листа, по которому быстро веду ручкой, после чего в кабинете воцаряется тишина.
Вот все жалуются, что у врачей почерк ужасный, а как ему таким не быть, когда к концу дня рука отваливается от писанины? Хотя я стараюсь заполнять все бумаги разборчиво, чтобы не нарваться на очередной вопль начальства. Ну, не каллиграфия, конечно, но по крайней мере можно понять, о чём речь.
Закончив с протоколом, начинаю переносить дубль в операционный журнал, который тоже захватила с собой. Руку уже сводит, поэтому на секунду расправляю пальцы и осторожно поднимаю глаза от документов.
Добрынин сидит прямо напротив меня и тоже что-то строчит. Замираю ненадолго, исподтишка разглядывая мужчину. Если бы не знала, какой он паразит, наверное, по-другому воспринимала бы — стоит признать, что внешность у него удивительная. Никакой слащавости, резкие черты лица, но при этом складывающиеся в удивительно гармоничную общую картину. Где-то я даже видела похожее лицо, на какой-то из картин в галерее…
Задумавшись, не сразу понимаю, что начальник уже давно оторвался от бумаг и смотрит прямо на меня.
— Нравлюсь? — вдруг звучит наглый вопрос, мужчина откидывается на спинку кресла, но я не обращаю внимания, потому что в голове всплывает чёткая картинка.
— Ну конечно! — улыбаюсь, довольная, что вспомнила.
— Ч-что?
— Врубель! — говорю победно. — «Демон» Врубеля!
— Анна Николаевна, с вами всё в порядке?
Я, наконец, фокусирую взгляд на растерянном Добрынине.
— Вы что-то спросили?
— Да, то есть… нет. Вы дописали? — сводит брови к переносице.
— Почти, — перевожу взгляд на бумаги, и тут распахивается дверь.
— Ник, — в кабинет вплывает заведующая гинекологией, — пообедаем?
— Здравствуйте, Маргарита Владимировна. Никита Сергеевич, я допишу протокол и принесу вам на подпись, — молниеносно собираю все бумаги со стола, и Добрынин не успевает меня остановить.
Дежурство идёт своим чередом, точнее, бежит — я не замечаю, как наступает ночь, и отделение замирает. Ну, не совсем, конечно, но всё-таки становится потише. Отойдя от поста медсестры, где проверяла утренние назначения, тру лицо руками и решаю прилечь хоть на полчаса — в ординаторской есть крошечный диванчик.
В кабинете прохладно, но я настолько вымоталась, что не обращаю внимания на неудобства и отключаюсь. Видимо, из-за усталости мне даже снится, что я сплю! Только, естественно, дома, в своей кровати, с котом, который кладёт лапу мне на лицо — есть у него такая дурацкая привычка.